как много страха в огромной мужской ладони, если предста-
вить ее отпиленной по запястье, и увидеть трепыхание этих
волосков на тыльной стороне, как водоросли на темном или-
стом дне, и когда этот краб или эта блоха на твоем колене; и
когда она сжимается, ты точно знаешь, что у тебя не хватит
сил помешать, если что-то пойдет не так, если дудка перестанет
кричать) ладонь на коленную чашечку, он хотел получить ее
заповеди, страшный краб на горе Сион, но он и сам боялся,
будто истинно предстал перед лицом Бога гнева, когда при-
слушался ухом к гудению крови в груди Ингеборг, прижав-
64
Нежность к мертвым
шись отверстием ушной раковины к соску, а паучиха ощутила
темноту, кружащиеся пустоты в его ушной раковине, и сразу
вспомнила детство, зеленоватые запахи, детство, гулкость ти-
шины внутри морской ракушки. Она пропела, простонала ему
что-то из Шумана, что-то из «Шепотов и криков» Бергмана,
чтобы он уже никуда не делся, проСиренела куда-то в его глу-
бокую даль, притворилась, что от искренности сомкнула веки и
сказала, что «до тебя я спала только с женщинами и только
мастурбировала, немного заведенная, что отец может зайти в
комнату, обращая иллюзию отца, каждую его пуговицу, в ре-
альность и возбуждаясь навстречу этому, особенно пуговицам,
смазываясь, мастурбировала и спала с женщинами, исторгая в
запястье Шумана, шептала (когда хотелось крикнуть), чтобы
отец не услышал». И конечно, этому солдатику стало как-то не
так, как должно быть, все мечты это темные отмели, где иногда
отыскиваются утонувшие девицы и солдаты, которым предсто-
ит оттащить их на сушу, часто совокупляют их или те, кто не
хотят от страха, хотя бы разглядывают их гениталии, чтобы
ощутить в себе, воспитать в себе желание женщины, и если
этого желания нет, когда смотришь в эту воронку, в этот хаос
слипшихся от ила волосков внутри пизды и представляя вме-
сто ила возбужденную до слизи пизду, то всегда обманываешь
себя, что все дело в мертвости. Что все дело в мертвости, а не
женщине. Откуда оно идет? Из самого центра. По такому же
закону, один педераст всегда видит другого в толпе. Нет важ-
ности, какова внешность или что-то другое, они всегда видят и
узнают, черная метка пересекает щеку, выбрита ли эта щека
или покрыта бородой, черный шрам пересекает зубы, пересека-
ет грудные мышцы.
Это черный мол, черная заводь, с литрами воды и тоннами
ила, любые мыслимые конструкции приходят на помощь во
время глубокого и липкого страха, – Ингеборг расстегивает его
штаны. Ему кажется, что жизнь изменится, красавица Инге-
борг, у которой строгий отец, которую каждый желал бы, –
желания своей плоти именуя желанием свадьбы, – каждый
желал Ингеборг, и вот она досталась лишь ему, но она говорит
«я спала только с женщинами», и это обращает его к центру
собственной воронки, но он ничего не говорит, ведь никогда
нет никакого толка говорить, что Карфаген уже разрушен, что
есть люди, чей Карфаген — от рождения разрушен каким-то
65
Илья Данишевский
нелепым стечением звезд, ведь существуют и иные: девочки,
утонувшие, изнасилованные отцами, или, скажем, Авель, всегда
есть чей-то жертвенный пример… Ингеборг расстегнула его
штаны, и он возбудился, потому что возбуждение может про-
исходить от страха, потому что бывают тела с особым темпера-
ментом возбудимости, потому что он унесся к воспоминанию о
велосипедном путешествии к Козьему Мысу, когда рядом с
ним ехал его друг, и все возбуждение, нарастающие скачки
внутри шеи – все это можно списать на быструю езду, а потом
он думает о покое Козьего Мыса, когда она гладит, немного
царапая, шею. Но она была только с женщинами, а он не хочет
на такой жениться, ведь чистая идея свадьбы есть только в том,
кто темный ил, и где можно не опошлять ее багровостью своих
утренних желаний, где твое лицо искривлено штаммом педера-
стии, где можно углубляться в критское строение ее умозаклю-
чений… он раздавлен, она запрыгивает на него, и он ощущает,
что Ингеборг – узкая, как смерть, и нельзя выскользнуть.
Ингеборг, как смерть, обхватила его со всех сторон, выну-
дила его устремиться к иному концу туннеля, разрушить ка-
менный завал и вырваться к светлой матке, она крикнула, он о
чем-то подумал, застонал, лопнуло несколько фантазий, он
почему-то увидел, как она превратилась в призрак Козьего
Мыса, увидел лицо того друга… он кончил, опадая на теплые
плечи этого друга и прижимая к себе Ингеборг, которая пред-
ставляла, как та, другая Ингеборг, предназначенная лишь ей
самим случаем, воткнула в нее свои пальцы, погрузила до са-
мой сердцевины, сделала прямой массаж сердца, что-то вырва-
лось из сердца, жаркое и по субстанции, как кишки морского
угря (который часто подавался к ужину, и Ингеборг первым
