хорошее или дурное. Что-то среднее, никакое. Как и этот кон-
стебль. Вот, он такой уже пьяный, с каким-то молодым мужчи-
ной под руку у окна. Старается не сблевать на гардины, обло-
качивается на кадку с дряхлым цветком и говорит сдавленно
«это мой сын от первого брака», и миз М. улыбается: «от пер-
вого брака, как интересно! И откуда вы? И давно вы? Давно
вы здесь?» – нет, ей хочется спросить: и давно ли у тебя поя-
вился сын от первого брака или почему ты забыл сказать мне
об этом, но она спрашивает, давно ли он приехал в этот город,
и откуда он приехал. «Пять месяцев», и миз хохочет, ей многое
становится ясно, она может и не хочет этого говорить, но гово-
рит «ха! Пять месяцев! Ваш отец так долго искал вас, милый,
попробуйте заглянуть в призрачную бухту, там он не найдет
ваших хлебных крошек», и тут же вспоминает, что хлебные
крошки в призрачной бухте будут съедены удильщиком трупов.
Ее начинает тошнить, констебль краснеет от таких намеков, а
мужчина — наверное, у него дурно с головой, он внутри себя,
его нет здесь, а те люди ему мешали — смотрит выпучено. Она
отходит к окну, другому окну, подальше от констебля, нюхает
гардины, хочет что-то ощутить, она поджигает себя изнутри,
хочет трагедию, ведь все составляющие трагедии налицо, но
ничего не чувствует. Она даже говорит вслух, говорит гарди-
нам, ведь в трагедиях всегда говорят с мебелью, говорит, испо-
ведуется, и говорит так тихо, пыльно, приглушенно, как плачет,
но все мертво. Но она продолжает: «…а у него оказался сын. И
сейчас ему все равно. Можно оказаться с ним в постели, но
нельзя в его сердце. Как ни крутись, как ни кричи, а у него
оказался сын, и я как бы виновата, как бы чувствую стыд, но
не знаю, за что, но чувствую. Как все не так, как я бежала от
него, как вытравила ребенка в ту ночь, и потом ждала наказа-
ния от кошмаров, но Бог спал. Я вытравила, чтобы он кричал и
плакал, но было поздно. Он не кричал, он не плакал, и у него
был сын, и он ничего не чувствует. И я к нему ничего не чув-
ствую. И никогда… не чувствовала к нему ничего и никогда. И
к этому ребенку. И даже к тому, что этого ребенка нет. Мне
даже не страшно. И будто бы слегка обидно, но это лишь тень
и иллюзия обиды, что эта свинья пьяна и она далеко, ей не
хочется плакать и стоять на коленях, а я бы его не простила,
77
Илья Данишевский
потому что ничего не чувствую, но разум играет, что ему как
будто обидно за то, что эта свинья уже давно стала отцом. А я
бы не простила, но хотела бы проявить это непрощение, чтобы
он встал на колени и плакал, и обидно, что он не стоит, он не
знает, что я его не прощу, и ему даже не важно — прощу или
нет — он даже не знает, что мой разум играет сам с собой в
обиду» – и опустилась вниз по градине, старая прачка, увидев
миз М. подумала, что та расчувствовалась от старой любви, и
только миз М. знала, что ее сейчас вывернет наизнанку от
перепитого шампанского, и что в сердце у нее пусто, только,
кажется, все четыре сердечные камеры заполнены алкоголем, и
от каждого удара сердца вверх по телу, сквозь гортань, выходят
пузырьки, и сердце пустеет.
И тут подползла старая прачка. Все было испорчено. Зала-
мывание пальцев в гостиной желтого цвета и приглушенного
света было испорчено, потому что липкий мопс обнял миз М.
за плечи и стал говорить то, что обычно и говорит одна жен-
щина другой женщина в таком случае. Трагедия удалась, зри-
тели потрясены. Стало понятно, что слышали не только гарди-
ны, что слышали и другие. От этого стало так смешно, что миз
М. не сдержалась, но прачка приняла это за слезы и стала еще
более страстно говорить то, что обычно и говорит одна женщи-
на другой в таком странном случае. И вспомнился мальчик.
Кажется, он был лет на пятнадцать младше, неместный, его
кожа была темная и не мокрая, он зачем-то пришел оттуда, где
не льет дождь. Она хотела его. Хотела выпить его жаркое серд-
це от какой-то зависти. Она не понимала, что это за чувство,
но эту горечь ни с чем нельзя спутать, и она знала, что хочет
выпить его жаркое сердце, не совсем понимая зачем. Больше
для того, чтобы и у него не горело, чем для собственного тепла.
Она хотела его, будучи старше на пятнадцать лет, она грезила
несколько дней и ловко плела сети, она получила, она выпила,
и тогда, обкрученная красной простынею, сохранившая на теле
следы его ласк и убеждений, запах его мыслей, подошла к ок-
ну, чтобы смотреть в дождь. Было так понятно, что его тело,
раскинутое на кровати, навсегда будет здесь, в стране дождя,
отныне и навсегда она в нем что-то испортила, горечь еще
оставалась, и своим хриплым — красивым, немного островатым
и хриплым, но красивым — голосом запела слова как бы из
другой вселенной, вынутые из его… жаркого сердца, а он, ли-
78
Нежность к мертвым
шенный этих слов и жары, бледнел на ее кровати. Кажется, он
