умирал, но она не смотрела, его неопытное тело больше не
доставляло интереса, она просто пела, потому что эти слова в
ту ночь стали ее, и не знала, что же значит — «Aquн se queda la
clara la entraсable transparencia de tu querida presencia…» – и, не
зная этого языка, но будто отхаркивала наружу, чтобы оно
никому не досталось, и никого не зажгло, это яркое жаркое
сердце.
Когда спальня вновь открылась, миз М. была уже вновь
миз М., без тени тусклой трагедии, без налета этой глупости, а
мопс получил на чай за участие в массовке. Арчибальд сказал,
что «Эм (он так тянет звуки, как ест), такой цвет лица, та-
кой…», его жена подтвердила, и от нее пахло собаками, и от ее
мужа пахло собаками, и всем было очень хорошо. Некоторое
время все делились мертвыми словами друг с другом, а потом
начали говорить на любимую тему — какие кому снятся кош-
мары? — и все друг друга жалели и подливали шампанское.
Констебль помог надеть пальто уходящей домой даме, и миз М.
это встревожило. Не ревность, но ощущения вялости и старе-
ния в теле, своего упадка по сравнению с гладкой шеей и запя-
стьями этой: с боа, узкой сумочкой и чем-то еще неуловимым,
но почти наверняка, называемым свежестью. Нет, она почти
наверняка уже бывала с мужчинами, и может даже играла с
собаками несколько минут назад, но в ней не было затасканно-
сти, одеванности, она всегда была узкая, как первый раз.
Когда миз М. снова увидела мопса, ей стало неловко. По-
лучается, живущая в бессюжетной темноте только что, сама не
ведая, она подарила этой жирной и седой сюжет. Та скажет
«был прием, и дама плакала, а я ее утешала», та приобщилась к
лживой трагедии, но испытала и взяла от нее, как от настоя-
щей. И было в этом что-то болезненное, как день за днем ви-
деть рядом с собой одного и того же человека, изображать
радость за него и молиться за него как бы искренне, а еще
говорить ему честно, и при этом честно наедине с самой собой
отмечать, что говоришь правду «я хочу от тебя третьего ребен-
ка» – что-то с душком настоящей трагедии. Беззвучно растек-
шейся в воздухе. И миз М. поняла, что уже над ней не властна,
уже не плетет, а как бы выпустила из себя, и это детище суще-
ствует отдельно. И существует в разы более счастливо, чем его
создатель. И его уже не лишить жизненных соков.
79
Илья Данишевский
Преступали к главному блюду. Констебль кому-то подли-
вал, и рожденное этим становилось систематичным. Какая-то
перманентная тошнота в желтых стенах. Особая желтизна,
особого тона и тембра свет горел в главной комнате. Здесь как
бы все было нормально, только запах немытости и смерти был
в воздухе: не естественного и жаркого разложения, но мучи-
тельной и растянутой на годы настоящей смерти, которая пах-
нет лакрицей, бумагой, старой одеждой и какими-то лекарства-
ми с фруктовым вкусом. На высоком стуле сидел наследник
художника Арчи, маленький и скелетоподобный мальчик в
маске свиньи. Он сложил руки на коленях, и смотрел в проре-
зи на толпу. «Он сидит уже два часа!» – с гордостью говорила
жена Арчибальда, никак не вобрать в разум, как ее звать; и все
начали аплодировать. Миз М. поняла, что чего-то не знает, но
не оттого, что это скрывали от нее, но от безразличия. Она
тоже начала хлопать. Конечно, как не хлопать, ведь шестнадца-
тилетний мальчик сам собой сидит на стуле уже два часа в
комнате, где такой мертвый цвет павшей лошади. Это действи-
тельно трудно. Не упасть, не захотеть скончаться, не присоеди-
ниться к мамочкиной оргии, это правда заслуживало оваций.
Она аплодирует собственной памяти6.
6 Дождь и ветер. Они стоят друг напротив друга. Он – то ли та-
кой высокий, то ли сидит на огромном стуле, а длинные какие-то
женоподобные юбки прячут и его ноги и стул. Она задрала тогда
голову, чтобы его увидеть, и он показался ей судьей за своей кафед-
рой, и себя она тогда увидела подсудимой. Конечно, ведь ей казалось,
что-то произошло, что она вытравила ребенка констебля, и что-то
произошло, и это сон, где она подсудимый, а это существо — судья —
казался ей естественным, даже закономерным.
Миз М. ждала, что же будет дальше, и изучала существо. Рыжий
и облезлый, у него никогда не было женщин, это ясно, тонкие круглые
очки на странном лице. Лицо будто срезано с тела и посажено на
деревянную куклу. Тут и там видны швы, видны эти гвозди, которые
прибили кожу к дереву, рот не шевелится, за губами нет зубов и язы-
ка, нет гортани, за гортанью пищеварительного тракта, в теле нет
крови, и кровь не бьется в венах, и самих вен тоже нет. Вокруг него
вращается черный смерч, это он спустился с корабля кошмаров, и он
— капитан, Марсель — принц Ваезжердека; он управляет всеми кошма-
рами, его деревянное тело выдумывает их, его отсутствующее дыхание
— выдувает наружу и, обращаясь ветром, разносится смертным. Он
80
Нежность к мертвым
