ного пространства. А Нико мыл эти тела, потому что раз в год, хотя
бы раз в год, каждое тело нужно мыть; даже страшно представить, что
82
Нежность к мертвым
Каждый будто поймал в воздухе и разжевывал, что Арчибальд
лишь тенью любит свою жену, и любит только за то, что она
родила ему ЭТО, немое божество, с которым он пытается сде-
лать дом из картонных кубиков. Шестнадцать лет оно живет
здесь, и источает свои кошмарные сны.
Оно вдыхает
горячие сердца вошедших в этот дом
оно
живущее
в бессюжетной темноте. Не знающее и не имеющее даже
оттенка мысли о существовании сюжета и умысла. Какое-то
неприлично счастливое, когда отец касается его неестественно-
го лица и мертвенной кожи под глазами, кричит радостно,
криком, от которого каждому, кроме Арчи, хочется умереть.
Немая тварь стала единственным источником вдохновения для
Арчибальда, немым укором его жене, немым хозяином дождли-
вого города.
Все смотрели в два разоблаченных лица — ребенка и его
матери — и только миз М. понимала многозначительность уви-
денного. Ее никто не замечал, она была невидима, и невидимой
подошла к констеблю, чтобы сказать «идем, и возьми сына,
идите по хлебным крошкам», и, как обычно, он не сумел отка-
зать разрезу ее юбки. На столе было достаточно хлеба, а дом
такой желтый, что разбросанные по нему желтые крошки —
заметны только для ищущего. Они вели в спальню, где все еще
случится с этим городом, если один из этих сегментов заразится ган-
греной, пойдет волдырями или умрет, что же случится с дождливым
городом, если этот организм распадется… поэтому ночь кошмаров
длилась, пока Нико не отмоет каждый сустав и каждое ребро, каждый
сантиметр желтой и страшной кожи этого существа. А смысла не
было; не было какой-то кары в явлении капитана, не было ничего,
одно лишь его появление вызывало у людей ночные кошмары, но
появлялся он не затем, чтобы мучить, а просто чтобы отмыть свое
тело. И у каждого жителя города перепутаны причины и следствия.
Системы приоритетов давно мертвы. Тот, кого приглашали играть
собаку в доме Арчибальда, оказался самым приближенным к капитану
кошмаров. Пожалуй, он не мог бы приблизиться к нему ближе, даже
став любовником одного из этих тел; не было и не существовало, не
выдумано человечеством ничего более интимного, чем стоящее перед
глазами миз М. в ту страшную ночь.
83
Илья Данишевский
пахло собаками. Миз М. даже не сомневалась, что они придут.
Она лишь пыталась понять в эти последние минуты своего
одинокого пребывания в спальне, зачем она это делает.
Никто не выходит из дождливого города. Но может, она
хотела повторно войти в бурлящую реку. Или же в ней оста-
лись крохи жаркого сердца, которые она выпила из смуглоко-
жего юнца. Может, она все еще была завернута в красную про-
стыню революции, может, ее устраивал тот выход, который
дарил сын констебля от первого брака.
Или хотела их сравнить.
Или кто-то выходит из города. Или что-то зреет над горо-
дом, и что-то уже поменялось.
Она знала, что хочет погрузиться вместе с ними в эту тем-
ноту без всякого сюжета. И лежать под ними в прошедшем
времени, как покойница.
84
Нежность к мертвым
5. Те, кто отданы в жены
Небо Цюриха. Она смотрит в небо Цюриха, и не хочет
увидеть птиц. Она думает о криках, которые издают лисы в
период спаривания. Брачный сезон, вакхические танцы, течка,
на снегу остается кровь, тень от деревьев, в свете ночника дви-
жение пальцев принимает облик медвежьей головы. Там, за
окном — небо Цюриха, будто отпечатанный в одну краску ти-
пографский лист. Черная краска осенних туч. Она отворачива-
ется. Там, на веранде лисы любят подсматривать за людьми
сквозь огромные стекла. За женщиной в серых чулках, за доро-
гостоящей светской дамой около тридцати семи лет. Они ви-
дят, как она сидит за столом, они видят, как протирает шею, и
как пальцы дергают неудобную молнию на платье, они видят
ее гордо задранную шею и напряженное лицо, которые смотрит
в небо, они знают, что она думает о них, думает об их спарива-
нии. Картина спаривающихся лисиц тревожит ее, почему-то не
существует ничего более грязного, чем лисьи коитусы. Воз-
можно — медвежьи коитусы. Где-то под землей, в широких
норах, размереные движения медвежьего паха. Но эти крики не
доходят до застекленной веранды, тогда как лисьи — да.
Сегодня среда. Она встает из-за стола и выходит в просто-
рный коридор, на ее ногах удобные тапочки, и она двигается
бесшумно. Вот зеленые буржуазные обои, и вновь мода на
железные канделябры. Ее зовут Лизавета, это ее канделябры.
Лисьи крики и небо Цюриха принадлежат ей. Конечно, и всем
остальным, если бы остальные — существовали. Там, внизу,
Георге пьет кофе. Четыре кусочка рыжего сахара и молоко,
никогда сливки. Георге сосредоточенно бренчит ложкой. На-
