В животе Гумберта ворочается тревога и страх.
– Ты когда-нибудь хотел полететь на Сатурн? Или на его
кольца? — спрашивает Джекоб.
– Нет, – отвечает сам себе Гумберт, – нет, отпусти меня.
Вопросы размыты и не имеют четких форм. Его душа по-
хожа на ил туманного пляжа, где умерла много лет назад ***;
его душа похожа на клубок легенд и червей, на саму Сиэллу,
Деву Голода, что плывет в глубине. Человеческая душа на че-
тыре простора вниз. Безраздельное царство Сиэллы. Ил задра-
ил собой вопросы, смазал собой неточности, погреб под собой
причины. Следствия — как обглоданные мачты. Чайки дрейфу-
ют вдоль призрачной бухты.
Та трещотка, которую часто вспоминает Гумберт; рыба-
трещотка, рыба-шар, в которую засыпали горох, кажется, была
куплена его отцом у антиквара по имени *** и по фамилии
Бомонд.
Разорванные мачты — это одежда маленькой Ло. Кустар-
ник, похожий на скелет — лишь декорация для трагедии чело-
веческого ила. Рождественская ночь — это омут, вывернутый
наизнанку, небо опрокинуто вниз, летающие рыбы пикируют
на людей, рассекая их жизни своими острыми крыльями.
Сквозь лицо Христа плывет огромная рыба-зло, рыба-тревога
184
Нежность к мертвым
осквернила его красивые ноги, рыба-серебро выпустила потом-
ство вдоль его ребер, – в костеле святого Андрея, на кладбище,
близ которого похоронена крохотная Долорес.
Каждое Рождество Джекоб думает, что пора писать письма.
Или биографии. Появляется близнец крохотной Ло — крохот-
ный Якоб, и мистер Блём желает написать о нем биографии,
воспеть его самое, может быть, яростным потоком мыслей и
смыслов, Джекоб ведь очень любил творчество Вирджинии
Вулф. Но от нее всегда хотелось умереть, она выскабливала
текст до блеска, лишала его самой себя, рождала сплошное
зияние смерти, и если бы Джекоб решился выплеснуться Яко-
бом, он бы непременно пошел вслед за ней, выскабливал бы
смыслы до белизны… но в Джекобе было мало слов, казалось,
он утратил способность ощущать мир, были лишь темные сгу-
стки смыслов, какие-то нексусы, но идеи и четкость уплывали,
в нем было слишком много миссис Вулф, чтобы позволить себе
иной тип письма, злокачественная Вирджиния головного мозга,
и поэтому он так и не решался написать о Якобе книгу. Шум и
ярость (аллюзии не бывают случайными) воспоминаний нельзя
сравнить с девятым валом и даже щелчком предохранителя,
тихая и незамутненная жестокость памяти похожа на протоки
или нелогичные пробоины сердца, память беспорядочна и
спонтанна, в ее глубине прокладывают свои дороги чудовища-
рыбы и скаты фантазий, радостные секунды разорваны, как
бабочки, поперечно разделены видениями давно ушедшей боли,
и боль снова шумит, как мотор, наполняет тело жизненной
силой. Эта тревога, это чудовище разомкнуло тихую ночь, и
вот, штиле нахт уже мертв, и таинственная Дева Голода всплы-
вает из омута подсознания; беспорядочная и спутанная, как
миссис *** в лохмотьях из мужских жил, ловко выхваченная из
общего невнятного потока мыслей — женщина, потерявшая
Якоба в сутолоке Барселоны, женщина-бывшая-жена, женщи-
на-чудовище, которая потеряла родного сына, мерещится Дже-
кобу в темноте, как чудовище, носящее ожерелье из человече-
ских костей, монисты мошонок (кто-то засыпал внутрь кожа-
ных мешочков горошины), бахрому крайней плоти, длинная
женщина с по-мужски волосатыми запястьями медленно про-
сачивается в комнату вместе с лунным лучом; лунный луч
проходит сквозь ее горло, где зияет красная дыра, и лунный
свет, проходя туннелем этой раны, красными бликами падает
185
Илья Данишевский
на лицо Джекоба; маленький мальчик Якоб плывет в тишине,
куда его скинули убийцы, эта бывшая жена плывет в паутине
тревог, ее образ в образе Девы Голода — это крохотная точка на
горле, крохотная отметина от удара Джекоба, опухшая щека от
удара Джекоба, пробоина щеки от желчных слез, дегтем идет
запястье, она в юбке из желтых роз, а когда приглядишься —
это оторванные и собранные в единый узор, чудовищную ком-
пиляцию, крылья желтокрылых бабочек упавших за парапет
детей, маленький Якоб был найден на четвертый день; вы-
гнившие глаза Девы Голода смотрят на Джекоба томно-
влюбленно, как смотрят женщины; мужские руки Девы Голода
увиты пуповинами и прямыми кишками, грязное содержимое
стекает по ее запястьям, гнойнички обступили крупные вены
на шее, в ее прическе — длинном начесе седых волос — семей-
ство мышей поедает свои испражнения и потомство, плавает
золотая рыбка, рыба-кошмар ползет по ее лбу детенышем стре-
козы.
Кошмарный Мара в облаке пинокодина. Современный
Будда курит гашиш. Кошмары Джекоба Блёма меланхоличны и
прохладны, как пальцы, брезгливо гладящие нелюбимое влага-
лище и проникающие в его слизистую суть, и как слизь пря-
мой кишки и мокрота. Кошмарный Мара проступает в реаль-
