подводить итоги. Джотто не смотрит в заплаканное лицо хо-
зяина, потому что хозяин хочет, чтобы Джотто поступал имен-
но так. И поэтому Джотто оставляет эсквайра одного, и воз-
вращается к хозяйке. Здесь и сейчас — самое важное мгновение
в жизни этого пса. Он ощутил, что здесь и сейчас тайна миро-
здания может ему открыться, но уже через секунду это ощуще-
ние стало частью прошлого, и Джотто не раскрыл тайны миро-
здания. Поэтому он возвращается к хозяйке, ему незачем знать
всего остального. Джотто никогда больше не будет искать ты-
сячелапых краснотелок под камнями, для этого — время уже
упущено.
А эсквайр остается наедине с банальным волшебством
мертвого танца. Волшебство, конечно, существует лишь для
тех, кому нужен противовес какому-то страшному воспомина-
нию: свет его глаз, темнота в его голосе, неоправданные слезы,
непроизвольные движения. Поэтому на поляне танцуют мерт-
вые женщины. Диадемы многоножек, красный хитин, как ру-
бины. Мертвые пьют вожделение смертных. Неизвестно почему
и неважно зачем. И эсквайр теряет всю физиологическую окра-
ску своих фантазий, его прошлое остается абсолютно платони-
ческим, и потому — более острым, все тело эсквайра наполнено
чудовищной меланхоличной утратой. Он знает, что цель его
жизни реализована. Чувствует, что цель эта осталась далеко
позади. Слышит обрывки бесед, ветер приносит запахи. Эск-
вайр и его память, мертвые с красными цветами, солнечный
день.
…он возвращается на теплую от солнца веранду. Джотто
смотрит на него подозрительно, но нежно. Наступает теплый
вечер, вскоре будет закат, и самое время для ужина. Он решает
поговорить со своей женой, ни о чем конкретном, но в такие
минуты даже ложь дается ему легче, чем глубокое молчание.
Эсквайр стоит у окна и смотрит сквозь него, жизнь преломлена
177
Илья Данишевский
солнечным лучом в оконном стекле, а она сидит на кровати. Ее
ждет болезненная ночь со слезами, она слишком привыкла к
его молчаливости, чтобы поддержать внезапную беседу. Ей
больно от неизвестности, и кажется, что было бы легче в зна-
нии. Но эсквайр считает иначе. Он говорит ей, что в такие дни,
как сегодня, закат очень красив, переливается охрово, перели-
вается карминовыми бликами, становится почти черным, а
затем — вовсе черным — и он говорит ей, что когда закат стано-
вится черным – это называется ночь.
178
Нежность к мертвым
5. Песни утонувших в себе
За четыре дня до Рождества Джекоб нашел отрезанную го-
лову голубя. Очередной знак на пути. Кто-то аккуратно пере-
пилил шею и оставил знак на дороге. И он поделился со мной
своей находкой.
Кто-то уже увидел нас с мистером Блёмом. Во время экс-
курсии в старый замок, они шутили вполголоса, в открытом
аквапарке — громко заламывали руки, и жаловались преподава-
телям, что не могут переодеваться передо мной. Я знал, что
скоро это закончится. Но меж тем, этот «конец» обрывал нас с
Джекобом, я не верил в переписки и заочную дружбу. Меня
раскалывало на части, к примеру, в его номере, когда мы рас-
сматривали голову умершего голубя. Мне хотелось сказать что-
то вслух, но мистер Блём был слишком вне этих слов и этой
Вселенной. Его вечность была разбита на сегменты от кашля
до кашля. Он мучился тяжелыми думами о том, что одно его
приближение будит в людях потаенных демонов и дарит демо-
нам форму. Скажем, там, где его нога, внутренняя злоба пре-
вращается в гной, там, где Джекоб, всегда происходит преступ-
ление, самобичевание и страх застыли на нем суровой печалью,
мои озвученные мысли лишь подтвердили бы его ужас. Но там,
в его номере, мне не было страшно, привычная тревога, растя-
нутая сквозь «сейчас» и «вечно» отступала, отступал и образ
моей экзальтированной возлюбленной, ее имя скрывалось в
темноте. Я пребывал с ним все отведенное мне свободное вре-
мя, и иногда у меня больно сжимало сердце, когда он кашлял.
Мои сны стали истеричны и поверхностны. Может, мне было
трудно спать в комнате с теми, кто громко смеялся над каки-
ми-то призраками. Они жаловались Гумберту, что не хотят
жить со мной. В моих снах были реки-страх и рыбы-
расставание, мое минутное знакомство с дружбой скоро ра-
зомкнется с той же силой, как разомкнется с унижением. Я
вернусь в мир тихих книг и улиц шумной столицы, в беспро-
светный город, в потроха рыбы-суеты.
179
Илья Данишевский
Джекоб и его усы были восторженными фантазерами, на-
ходящими Вселенную в лужах, больно сопереживающими их
одиночеству, в папье-маше и хрустальных мишках из магазина
сувениров. Иногда, когда уже смеркалось, мы слишком близко
подходили к слову «гомосексуальность», в испуганном небытии
этих минут Джекоба переставал мучить кашель.
Мои сверстники мазали друг другу лица зубной пастой, го-
ворили о сексе и мастурбировали в душевой кабине. Брахмане-
нок праздновал какой-то индусский праздник и расщедрился
