на выпивку для всей компании. Меня тоже позвали, и я сидел
среди них, где бутылку пускают по кругу, и боялся уйти. В
тишине никто не говорил обо мне и никак на меня не смотрел,
мой уход мог привлечь внимание. Каждая секунда — умерший
медведь. Каждую секунду — Джекоба становилось меньше.
Иногда мне хотелось все ему рассказать. Или чтобы он был
моим отцом. Иногда Джекобу хотелось, чтобы время останови-
лось в определенный час, ему было интересно, как люди отреа-
гируют на то, что солнце застыло в одной позиции, он пред-
ставлял себе массовые истерики и всеобщую панику. Или что
бы случилось со средневековым Парижем, посыпься на мосто-
вую вместо дождя подшивка «Плейбоя», что будет, если начать
храпеть во время мессы, что же, если сделать что-то такое,
когда выйдешь за собственные берега, будто погрузить жизнь в
стазис, что тогда будет? Потом он возвращался к своим страш-
ным мыслям о смерти, о том, что Смерть — это человек-
ножницы, что он видел, как умирают люди и как идет дождь
над их душами. Что в воздухе он слышит запах беды, но, как
обычно, не может понять предсказание. Что рыба-ужас ухмы-
ляется в небе, а люди думают, что это — распухшее солнце. Что
его приближение пробуждает зло. Что рыба-ужас в этом городе
по вине Джекоба. Что он слышит голоса. А что будет, если
Вселенная перестанет пропускать волны, и все мы погрязнем в
темноте и бескрайней тишине? «Все они станут — как я!»
Дыхание Гумберта стало черным. В ожидании Рождества
он застыл как вкопанный, посреди собственной жизни. Ло
умерла. Этот факт прочерчивал всю его жизнь, но только в
Рождество он обретал мясо и пульсировал, как красновато-
черный шрам посреди души. Гумберту казалось, что злоба вы-
ходит из него с тошнотой, утренней отрыжкой и газами. Дом
был наполнен лишним шумом, пьянками и распутными девка-
180
Нежность к мертвым
ми. Иногда он задавался вопросом, почему никто из туристов
не умирает от подъемника, а Ло умерла? Или почему они не
слышат, как скрипит велосипед в тихом теле умирающего от
рака дома? Разглядывая собственные желтоватые выделения,
облепившие пальцы, Гумберт думал о тошноте, о божественно-
сти этого процесса, об очищающей тошноте, о тошноте, которая
преследует всю его жизнь сквозь ритуальное самосожжение
отца и смерть Долорес, от Рождества к Рождеству, о тошноте,
имеющей собственный ритм, собственный голос, о ночи
Страшной Тошноты, которая всегда наступает в Рождество.
Его образ, его повадки, его тип телосложения, похожий на
телосложение Джекоба, навсегда запомнился и ярко горит в
темноте. Так, сквозь это сходство, я легко понял дуалистичную
природу Бога, ангела самосожжения и бесконечную пустоту;
все мои привязанности и ужасы в одном корне этого строения
черепа, этого дыхания и этой грудной клетке, способной про-
глотить в себя мир. Мрак безраздельного сизого одиночества.
В темноте мистер Блём медитирует над отрубленной голо-
вой голубя. В глазнице ему мерещится лик Якоба, святость
этого ореола и имени; он плачет в свои ладони, в метастазах
своей влюбленности, в своем горестном отцовстве. Кладет от-
рубленную голову, как на алтарь, попирает ей ответы психиат-
ра Гумберту Набокова. В тихом омуте живут рыбы, в грязной
воде живут рыбы; как рыбы, скользкие люди скользят по про-
спектам и раковым опухолях своих романов, как главные герои
своих морей, не верят, будто что-то ухватит их за илистые
жабры, не верят в отмели и моряков; лиловые рыбы-потаскухи
курируют проспекты, чудовищные сомы по имени Саломея,
Ингеборг и Сиэлла живут в черном небе; Дева Голода плавает
под Словакией, вспоминая мистера Бомонда.
Я подарил ему свитер из теплой ткани. Он подарил мне
букет желтых роз и сказал «я никогда тебе ничего не скажу
лучше», и потом мы договорились, что после Рождества, когда
все разойдутся спать, я улизну, и мы сможем пройтись по ноч-
ной улице. Посмотреть, как спит подъемник. Я не знал, зачем
мистер Блём подарил мне цветы, но когда я шел домой, общая
неправильность этого жеста медленно развивалась внутри,
каждый лепесток был жестом отречения и раскаяния, живуще-
го внутри Джекоба, каждый шип был вынут из его полнокров-
ного тела, а я знал, чем станет моя жизнь, покажись я при всех
181
Илья Данишевский
с цветами от «дружка»; Гумберт видел, как я прячу розы в
сугроб, спелые, как гной, уготованные печали. Вот таким я
запомнил Джекоба: бесконечным путешественником сквозь
поле из желтых роз, с заплаканными и уставшими от нескон-
чаемости процессов глазами, в серой дубленке и запорошенной
снегом шапке. Вот таким я запомнил Гумберта: в желтой слизи
раннего заката.
…Джекоб показал, что снег не падает, а поднимается с зем-
ли и еще выше. Падение — всегда иллюзия. «Вот когда я таки
упал с этого голубя, тогда и стало понятно, что падения не
существует. Я всегда заблуждался, называя небо — верхом; нет
