Матери нигде не было слышно. В доме стояла оглушительная тишина и лишь гул работающего на кухне холодильника растворял её, перевоплощая из мистической в обыденную. Почувствовав так не кстати возникший голод, Лера вошла на кухню. Открыв холодильник и ища глазами по пустым полкам, чем бы перекусить, она не услышала, как в дверях появилась её мать. Отойдя от холодильника, Лера испуганно ойкнула, неожиданно наткнувшись на неслышно подкравшуюся женщину. Она смотрела в упор, глазами блеклыми, воспаленными, с красными прожилками. Это были страшные глаза, пустые, безжизненные.
–Когда Бог послал мне тебя, я была безумна счастлива. Я молила Бога о ребенке, и когда ты появилась на свет, я поклялась, что сделаю всё, чтобы ты вошла в лоно Божье и посвятила свою жизнь служению истинной вере и правде. Но по слабости своей плоти, я сошла с пути истинного, подчиняясь твоему отцу, великому грешнику и отступнику. Я позволила ему себя одурачить, опутать сетями соблазнов и ложных взглядов, и расплата не минула меня, жестокая, но заслуженная и справедливая. Я родила сына, и Бог вместо тебя, ту, которую я обещала ему, забрал его, маленького Ангелочка, безгрешного и чистого.
Лера уже много раз слышала этот монолог, но в этот раз он был другой, слова те же, но сам он был другой. Возможно, дело было в спокойных, даже заискивающих интонациях, так говорят, когда пытаются склонить к себе, убедить, слезно умолить. Раньше в словах матери всегда слышалось обвинение, граничившее с ненавистью и презрением, и всегда, в конце концов, заканчивающее взрывом, истериками, криками, побоями, но сегодня этого не было, и Лера это чувствовала, не предвиделось. Настороженно всматриваясь в лицо матери, Лера пыталась догадаться, пока не поздно, в чём подвох.
Заметив опасливый взгляд дочери, Лерина мать только усмехнулась, и в этой усмешке была затаённая боль, печаль, которую она всегда пыталась держать в себе. Это была грусть по дочери, ставшей ей неожиданно чужой незнакомкой, у которой была своя жизнь, независимая от её желаний.
В этой тихой усмешке Лера узнала свою мать, ту, которую любила, и которой когда-то восхищалась. Как давно это было. Лера посмотрела на руки матери, и почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Это были белые худые руки в цыпках от вечных уборок в храме, с синими прожилками, неухоженные и жалкие, как и сам вид их обладательницы, сутуло стоящей перед своей единственной дочерью, последней, кому она была нужна.
– Ты думаешь, что я убогая, никчемная, я вижу, не отнекивайся. – Продолжала мать, словно читая мысли дочери по глазам, в которые она пристально смотрела и от этого взгляда, прямого, беспощадного, не знающего стеснения, деликатности, уважения и такта, становилось неловко, и Лере казалось, что на неё направлен не человеческий взгляд, а лупа, за которой пряталось дуло пистолета. Она ждала выстрела, и ожидание было настолько мучительным, что девушка стушевалась и на смену обычной враждебности пришло уныние и ощущение вины. Возможно, этого и добивалась женщина, хоть и безумная, но все же сохранившая остатки острого ума и знания человеческой натуры.
– Ты думаешь, что я несчастна, но это не так. Бог помог мне обрести правду жизни, силу веры, а заодно и себя. Я снова его любимая дочь, он милосерден, и если ты постараешься, он простит тебя и примет в свои объятия. И тогда мы вместе пройдём по предназначенному нам пути и обретем покой в возложенных на нас обязательствах перед собой и перед отцом нашим небесным. Склони голову в покорном смирении, стань на колени и молись, чтобы Бог тебе дал силы встать на верную стезю славной и праведной жизни христианина и добродетели. Услышь меня дочь, покорись, послушайся совета, идущего от всего сердца. Я жизнь прожила и знаю, о чём говорю.
Последняя фраза всё испортила, напомнила, что они стоят по разные стороны баррикад. Почувствовав это, мать попыталась всё исправить, вложив в последующие слова, как ей казалось, всю искренность, на которую была способна. Лера же видела перед собой интриганку, пытавшуюся принуждать и манипулировать другими.
