Но Лера не была слабой. Ян да, его задевала небрежность окружающих, их суждения о нём, и другие это видели, пользовались этим, а Лере было всё равно, она смеялась над другими и не боялась это делать в лицо, ошарашивая других правдой и ломанием стереотипов, которые стали неотъемлемой частью людей неумных и отсталых.
Новичок не был просто глуп, он был озлоблен, возможно, на семью, на обстоятельства, но обстоятельства – это химера, иллюзия фона нашей жизни, зависящая от всех, а значит, и ни от кого. Но вымещать на ком то злобу надо, а проще всего добраться до слабых, тех, кого другие не поддержат, а наоборот, будут рады их унижению за то, что они, по их мнению, возомнили себя лучше других.
Унизить можно по-разному: сломать, заставив сделать что-то против себя, высмеять, уязвить, растоптать физически и нравственно, и все методы действенны, если ты к ним не готов. Ян не был готов к унижению. Не перед Лерой, этой новой Лерой, которая внушала ему робость и страх. И не сейчас, когда дружба, освящённая годами и преданностью вдруг стала на путь зарождения нечто иного, настолько хрупкого и эфемерного, что нельзя даже выразить словами. Ян, несмотря на то, что боялся этого чувства, ещё больше боялся его упустить, потерять, потому что понимал, если потеряет, то больше не вернёт, но и дружбы между ним и Лерой тоже не будет, потому что она осталась в прошлом. Это он прекрасно осознавал, как и угрозу, догоняющую их сзади.
Всё произошло мгновенно. Они шли под насыпью железнодорожных путей, как Ян только почувствовал, что падает, а затем услышал запоздалый вскрик Леры, которую оттаскивали от него чужие руки. Над ним, словно проклятие, раздался резкий неприятный гогот новичка, который искренне радовался и наслаждался падением другого. Этот смех и решил всё для Яна, которому показали его красную тряпку. Не слыша больше ничего, кроме этого лающего хохота, не видя ничего, кроме худой длинной нескладной фигуры с шапкой каштановых кудрей, Ян, кинулся на того, кто преждевременно праздновал свою победу, ускользнувшую от него с первым поднятием кулака как ему казалось поверженного врага. Ян наносил удар за ударом, одновременно отбиваясь от рук, вцепившихся в него, и пытающихся оттащить. Сила, в которую он сложил все обуревающие его переживания, все терзания и волнения стала несокрушимой, устрашающей, непреодолимой, именно потому, что Ян не просто отдался злости, он сам стал злостью, безумным гневом, впитавшим в себя всё, что было в нём, в его мыслях и душе.
Ян бил, наслаждаясь брызгами крови, видом рассеченной кожи и волос, перемазанных грязью. Сначала его пытались оттащить, но после того, как оба одноклассника также были опрокинуты на землю, они больше не решались подходить. Ян, слышал, словно издалека, их крики, смешавшиеся с криками Леры, которую он даже не видел, слышал храп и жалкий писк человеческого существа, безропотно лежащего на земле.
Всё это так же резко оборвалось, как и началось. Ян был вне времени, вне пространства, и сейчас две пары огромных рук вернули его в реальность, оглушительную своей умиротворенностью и привычностью. Леры уже не было. Его держали два огромных мужика, по форме которых Ян признал рабочих железнодорожников, а перед ним лежало не шевелящееся распростертое тело, жалкое, нелепое, способное вызвать лишь презрение, чем жалость. Два его одноклассника стояли в стороне что-то крича. У одного был разбит нос, у второго губа. Ян смотрел на дело своих рук и медленно приходил в себя.
Сидя под струёй воды, стекавшей с неё и смешивавшейся со слезами, Лера заткнула уши, чтобы не слышать крика матери, тарабанившей в дверь.
– Открой, что произошло? Он тебя изнасиловал? Открой, я говорю! Или я вызову милицию, серьезно!
– Отстань, ничего не произошло! – Крикнула в ответ Лера, испугавшись угрозы. Мать могла так сделать.
И имела на это полное право. Сегодня Лерина попытка отдаться потерпела феерическое, незабываемое фиаско, выведшее её из себя. Лера винила себя за несдержанность, неосторожность и за то, что дала свободу своей слабости, а та, вдруг почувствовав, что преграда воли снята, хлынула водопадом настоящей истерики, паники, захватившей её на какое-то время целиком и полностью, вытесняя рассудок и осмотрительность. Придя домой в слезах, с потекшей тушью, и размазанной по лицу помадой, в короткой юбке, от размера которой самой становилась неловко, в порванных по дороге колготках – она несколько раз спотыкалась и падала – и наткнувшись на пришедшую раньше времени мать, вместо того, чтобы незаметно пробраться в свою комнату, Лера предстала перед ней во всём своём «великолепии», сдобренном ещё и раздражением от непредвиденной встречи, предполагавшей впоследствии бесконечные расспросы и подробный отчет.
