Ян начинал уже тяготиться обществом Макса, как никогда ценя свое одиночество, которое он имел до знакомства с ним. Одиночество – это свобода мысли, фантазии, открывающей дверь во внутренний мир самого себя. И тут же вспомнилась фраза, произнесенная некогда Лерой: познай себя, и познаешь весь мир. Да, так оно и было. Подумав о Лере, Ян почувствовал легкую грусть, не давящую, а приятную в своем напеве. Всё равно между ними ничего бы не получилось. Дружба прошла, а влечение бы превратилось в конечном итоге в драму, если не для него, не способного сопереживать, то для неё, чуткой и ранимой.
Ян понимал, что их жизненные пути разошлись окончательно, и возможно пересеклись бы в какой-нибудь точке земного шара, но он отсёк такую возможность, больно задев её и обидев. Он ясно представил, как это было, видя его её глазами. Вот он идет с Катей, целует её, а Лера наблюдает, давясь слезами и мучаясь ревностью. И так повторялось почти каждый день, ведь они учились в одном классе. Постепенно, конечно, Лера смогла совладать с собой, спрятав свою боль, подавив её, но его это не обмануло. Ян часто ловил на себе её взгляды, пытливые, и между тем умоляющие, вопрошающие, как так, за что? Но Ян не мог ответить, сам не зная, за что. Конечно первостепенная обида была, когда Лера после драки отказалась за него заступиться всего лишь сказав правду, но вскоре в ходе развития событий обида потеряла своё значение, приобрела второстепенность и неважность, замененная на привычку, ставшую непреодолимым препятствием для сближения и мира. Кроме того, был еще и Макс.
И всё равно, Ян чувствовал, что вместе с этой дружбой потерял частицу себя, потому, что он на половину и был Лерой, её образом мышления, и воображением, сотворившего своим влиянием на него, персонаж, маску, сросшуюся с его сущностью, не дававшую заглянуть внутрь себя. Сейчас, избавившись от этого влияния подруги, может и полезного, в какой-то мере, он в последнее время только и занимался, что беспрепятственно изучал себя, дав себе слово быть всегда самим собой. Да, с Лерой он был естественным, открытым, но никогда не был тем, кем являлся на самом деле, подстраиваясь под её высокие идеалы.
Он всегда спрашивал себя, «кто он ?», но никогда не мог дать точного ответа, не умея находить нужный алгоритм поиска, каждый раз сбиваясь из-за принципов и правил подруги с нужного пути. В последние дни их дружбы, Яна это даже тяготило, мучило, но в чём была причина той тоски он не знал, не находя смелости признать свою дорогу, которую надо было пройти в одиночестве.
Сейчас же с каждым днём всё больше и больше углубляясь в процесс самопознания, Ян всё более отдалялся от беспричинной тоски, что владела им тогда. То, что она и была предпосылкой поиска себя, а не уменьшенным влиянием Леры, как ему думалось, он, не склонный к рефлексии, даже не предполагал такой возможности. Проще было найти виноватого на стороне, чем обвинить самого себя.
Лежа на кровати с закрытыми глазами, Ян чувствовал себя как никогда свободным и счастливым. И дело было не в оставшихся позади экзаменах, предстоящем переезде, и победах на любовном фронте, на котором он смог доказать свою силу и превосходство, а в той беспечности, охватившей его, когда неуверенность о том, кто он есть стала проходить. Он, наконец ощутил под ногами почву гармонии с самим собой, увидел начало своего пути, до этого скрытого в болотном тумане, в котором он увяз по причине своей неосознанности и незнания жизни. Сейчас же он постигал эти азы науки, находя ключи к дверям, охранявшим миропонимание, до этого для него недоступное, в самом себе. Он словно после долгих лет слепоты прозрел, и видел всё, как когда-то в детстве, ясно до мельчайшей детали, испытывая при этом восторг новизны и чуткости. Он строил планы, мечтал, зная, как будет на самом деле и ощущая в себе мощь быть творцом своей судьбы.
Оставалась лишь одна проблема, его обременяющая, та, что лежала под кроватью, завернутая чужой рукой в обрывки старых газет и журналов, закрепленных бечевкой.
Лера уложила в сумку почти все вещи, что вознамерилась взять с собой. Проверив во внутреннем кармане джинсовки паспорт и все те скудные сбережения, что у неё были, она устало обмякла в кресле, не находя сил на решающий шаг.
