И тут Казя Казимирович стал наполняться прежней силой и чувством собственного веса, общественного веса. И даже обидой за прошлое, за недоплаты, за ущемление, унижение, неоправданное держание на голодном пайке. И тут… откуда взялись силы и такое мужество, трудно понять. Должно быть, высшие силы послали ему эти сигналы в его выдающийся мозг. Он точно определил, чего Курвамазин хочет.
– Но я ведь не один. У меня еще четырнадцать заместителей, они тоже люди, – произнес он, лаская глазами посетителя.
– Нет проблем. Им хватит по пятьсот тысяч на человека, а если хотите по миллиону, итого еще семь миллионов. А то и четырнадцать миллионов.
– На первый случай хватит и по пятьсот тысяч, а там посмотрим, – выпалил председатель Верховного суда и обрадовался своей смелости.
– Тогда семь миллионов. Прикажите пропустить моего человека Пустоменко, – произнес Курвамазин и набрал номер. – Послушай, Миша, еще семь кусков. Второй портфель в багажнике. Открой и извлеки, код 0008896.
Уже через семь минут второй портфель был на втором этаже.
– Какие ваши требования, что вы хотите? – уточнил страж законности, хотя он на восемьдесят процентов знал, что от него хотят.
– Вердикт… нам нужен вердикт.
– О чем вердикт? Раз уж мы здесь вдвоем и рядом нет ни души, говорите все с предельной откровенностью. Прошу вас.
– Вынести вердикт о том, что выборы президента, состоявшиеся двадцать первого ноября, недействительны, и назначить день повторных выборов главы государства в кратчайшие сроки.
– А если новые выборы снова будут не в вашу пользу?
– Тогда снова придется признать их недействительными.
– И тогда портфель будет весить столько же?
– Ну конечно. Иначе и быть не может.
Казя Казимирович побарабанил пальцами по поверхности стола.
– Право, не знаю, что с вами делать. Надо бы помочь лидеру нации, да суд нельзя купить, сами понимаете…
– Да мы вовсе не покупаем…
– Казька, не дури, – не выдержала Нифодора, прячась за занавеской. – Не вздумай отказывать людям. Не забывай, что есть еще и Конституционный суд, и без тебя могут обойтись. Надо же и людей защищать. Вон его отравили… он достоин… королевского кресла. Ну я уверяю тебя… сколько лет прошу купить норковую шубу, а ты: денег нет, денег нет. Тебе люди хотят помочь, помоги им и ты, не будь дураком.
– Дора, Дорочка, я согласен, я не возражаю, я только думаю, как подступиться к этому, а так, с чего бы это я стал возражать?
Председатель Верховного суда тут же схватил календарь, он у него дрожал, как осиновый лист в руках, и долго подсчитывал в уме, сколько же нужно отвести дней для повторного голосования.
– Раньше двадцать шестого декабря никак не получится, – сказал он, облизывая горевшие губы. – И то боюсь: не справитесь.
– Мы на все пойдем ради спасения и благополучия нации, – произнес Курвамазин. – Я увеличу количество своих выступлений примерно в два раза, а Юлия Болтушенко уже давно не спит ночами, она и дальше готова работать не покладая рук на благо отечества. Все будет в порядке, не беспокойтесь.
– И вы не беспокойтесь. Я вынужден буду мучить ваших представителей, но решение будет принято в вашу пользу. Только чтоб ваши адвокаты не знали о наших стратегических соглашениях. Это может повредить делу. Вы понимаете меня?
– Как юрист юриста я не имею права не понимать вас, – ответил Курвамазин, протягивая руку.
Как только Курвамазин закрыл за собой входную дверь, Мудьведко помчался в туалет, поскольку давно мучился излишним количеством жидкости в организме, морщился и ерзал в страхе, что мочевой пузырь не выдержит. Он долго копошился при закрытой на крючок двери, чем и воспользовалась Нимфодора. Она на цыпочках прошмыгнула в рабочий кабинет мужа и увидела под креслом два пузатых портфеля образца семидесятых годов прошлого века. Один из них, самый объемный, оказался открытым. Став на колени, она заглянула вглубь и ахнула то ли от удивления, то ли от испуга, а может, от всего вместе. В глазах потемнело, голова закружилась, и Нимфодора, потеряв равновесие, упала на портфель, успев обхватить его руками.
В этом положении и застал ее Казя.
– Ты что тут делаешь? Встань сейчас же, – приказал муж, шевеля короткими усиками.
Нимфодора очнулась, но портфель все теснее прижимала к груди.
– Наконец-то сам Господь Бог послал нам краюху хлеба за наши неустанные труды на благо отечества. Как я мучилась все эти годы, а иногда и тебя мучила, а ты всегда был такой твердолобый, такой правильный, такой ровный и гладкий: любой нормальный человек испытывал бы тошноту от твоей праведности и твоей твердолобости, которую ты именовал скромностью или порядочностью. Уж и не помню: умопомрачение какое-то наступило, от радости, должно быть.
