– Что ты такое говоришь, Нимфа? Это деньги… они вовсе не наши, они принадлежат одной организации и предназначаются для оранжевых революционеров, что мерзнут на площади и ночуют при десятиградусном морозе на улице. У них уши отморожены, мошонки подмерзают. Им, чтоб согреться, надо не только кричать и колошматить в ладоши, но и подпрыгивать то на одной, то на другой ноге. Они вынуждены принимать спиртное. А спиртное заканчивается. Так вот эти деньги для приобретения спирта. Мне этот человек сдал портфели на хранение.
– Ты, Казя, говори кому-нибудь другому, а мне нечего лапшу на уши вешать. Не потерплю. А если разозлишь меня, я того… позвоню Бело Коню, или Белому Коню, как бишь, его там.
Нимфа поднялась, приблизилась к мужу вплотную, будто хотела схватить его за жабры. Но, вместо того чтобы выцарапать глаза или вырвать клок серых волос в районе виска либо затылка, растущих веночком, она ладошкой, с присущей ей и только ей нежностью, провела по щеке и чмокнула его в подбородок.
– Ну, Казя, мой ненаглядный, хватит меня мучить, – я ведь люблю тебя… даже тогда, когда говорю тебе не совсем приятные вещи. Если честно, то я всегда завидовала всяким толстозадым, с колышущимися, как морская волна, животами и тройными подбородками женам рядовых судей. А почему? Да потому, что они расхаживают в норковых шубах даже в оттепель. И голову несут высоко, будто ловят журавля в небе. А я, такая стройная и сравнительно молодая, моложе тебя на целых семнадцать лет, еще на меня тридцатилетние юноши поглядывают, хожу в одном и том же пальто с облезлым воротником уже пятый год. Да разве это справедливо? Это ты меня так любишь? Ну, скажи правду, не юли, не шмыгай носом.
– Я тоже не бог весть как одет, – сказал в свое оправдание Казя. – Самый лучший мой наряд – красная мантия в зале суда. Но в твоих словах тоже есть доля правды, если не вся правда. А посему… будет тебе норковая шуба, даже две шубы. Носи на здоровье.
– И сапоги аглицкие, – произнесла Нимфа, хлопая в ладоши.
– И сапоги, – согласился муж.
– Вот только теперь я вижу, что я жена председателя Верховного суда!
Казя проснулся среди ночи, тихо как мышка сполз с кровати, накинув одеяло на прелестную фигуру жены, а затем, набросив халат на плечи, ушел к себе в рабочий кабинет.
Он раскрыл оба портфели, пересчитал пачки, в каждой было по десять тысяч долларов. Этот груз и пугал его, но в то же время и притягивал. Председатель суда становился весомее в собственных глазах. Взяв две пачки в обе руки, он приложил их к щекам, затем поднес к ноздрям, но они ничем не пахли, затем швырнул на пол, вывалил остальные из портфелей, затем сел на небольшую волшебную горку.
– Вот вам, вот вам, я вас ни во что не ставлю, я буду таким же честным и принципиальным, как и раньше. Мы вынесем справедливое решение по поводу выборов. Если человек победил, если он набрал больше миллиона голосов, то какие могут быть вопросы, не так ли?
Слова «не так ли?» он произнес, глядя в угол, откуда смотрело на него неясное, но с четкими контурами изображение не то Вопиющенко, не то Курвамазина. Изображение подняло руку и погрозило пальцем.
Казя не на шутку испугался.
– Изыди! – сказал он. – Согласно статье номер 355, пункт 4, покушение на председателя Верховного суда карается лишением свободы на…
– Ах, мой пупсик, да как же ты без меня-то будешь? – раздался голос в углу, из которого выплыла в коротком ночном халате прелестная супруга Нимфодора. Она тут же приблизилась, прижалась к нему всем телом, продолжая щебетать, как сорока. – А я тут проснулась, а тебя нет… Думаю, может, тебя того… задушили, а денежки в рюкзак и шмыг на улицу. Знаешь, я поняла, что деньги это не только счастье, это еще и зло. Убить могут, а деньги забрать. Куда их девать? В банк не положишь: подозрение на себя накличешь, и дома держать их страшно. Давай питаться будем только в ресторане. И дачу купим на… Кипре. У нашего Вопиющенко, говорят, там шикарная дача. Я давно мечтала познакомиться с его второй женой Катрин. А теперь и подружиться с ней не мешало бы. Ты уж вынеси решение в пользу Катрин, вернее, ее супруга. Пусть он побудет президентом, коль ему так хочется. К тому же, я точно уверена в том, что он смертельно болен: дай человеку возможность умереть президентом. Это пышные похороны, это надгробная плита с золотыми буквами с последующими экскурсиями туристов и все такое прочее. Неизвестно, как мы умрем и будут ли золотые буквы на нашем надгробье красоваться, а на надгробной плите Писоевича золотые буквы будут сверкать, особенно на солнышке. Учти все это при вынесении вердикта.
– Не лезь в политику, – проворчал муж. – А что касается вердикта в пользу законно избранного президента, то придется, однако, признать ряд нарушений, допущенных всеми партиями, и назначить повторное голосование. Только, раз ты уж так много знаешь и умеешь держать язык за зубами, то мне придется доверить тебе одну очень пикантную миссию. Я не могу этого сделать, не имею морального права.
– Я сотворю все, что ты скажешь.
