– Мы должны выполнить свой долг. Мой предшественник, царствие ему… простите, дай ему Бог здоровья, допустил непростительную ошибку при подсчете голосов в пользу Яндиковича. А мы не должны, не имеем права. Раз народ требует, кто может пойти против воли народа? Вон шахтеры приезжали на вокзал. Побыли около двух часов и разъехались по домам. Они-то понимали, что силы народа на стороне лидера нации. Вопиющенко! Вопиющенко! – начал он скандировать, и не все члены штаба избирательной кампании поддержали своего нового председателя. Он еще больше усилил бдительность, а с нею и работоспособность.
Отныне все работало на команду Вопиющенко: Верховный суд, многотысячная толпа оранжевых, Верховная Рада, церковь, прокуратура, средства массовой информации, так называемый ученый мир. Милиция и внутренние войска, возможно, ждали указания своих непосредственных начальников, но никакой команды не поступало: начальники-силовики давно были в сговоре с Писоевичем, надеясь сохранить свои должности. Что касается действующего президента Кучумы, то он сидел в своем кресле и дрожал, как осиновый лист, не предпринимая никаких шагов по защите конституции. Последовала блокировка правительственных зданий и администрации президента. Если молодые люди в оранжевых куртках и стучали металлическими прутьями по пустым металлическим бочкам и этот звук рвал барабанные перепонки, если никого не пускали на работу и не выпускали тех, кто уже там находился в здании, то это тоже делалось мирными средствами. Молодежь в оранжевых куртках стояла сплошной стеной, в несколько рядов, и выкрикивала лозунги не только добросовестно, но и фанатично. Да и вид был у всех фанатичный. Надо признать, что дирижеры оранжевой революции работали под руководством шахматиста мирового масштаба Пробжезинского и потому умело подливали масла в огонь. Они ежедневно приходили на майдан и внушали восторженной толпе, всегда одинаково накачанной, всегда одинаково ревущей, что благодаря им, стоящим здесь в любую погоду, Украина вдруг стала известна всему миру как государство, в котором народ жаждет свободы. Именно их лица смотрят такие же молодые люди по телеканалам во всем мире, не исключая далекую страну Австралию.
– Все, наша победа окончательна и бесповоротна, – стал утверждать Пинзденик, – дело лишь во времени. Можно расслабиться.
– Не совсем так, – возразил Петро Пердушенко. – Нам предстоит достойно провести выборную кампанию в конце декабря. И провести эту кампанию так, чтоб комар носа не подточил.
– О, разумеется, – согласился Дьяволивский. – Я, как и прошлый раз, на Львовщину не поеду, мне там делать нечего. Мои земляки проголосуют правильно, даже за тех, кто в России на заработках, за инвалидов, за женщин, которые рожают в этот день детей, за больных гриппом и тех, кто по пьянке сломал или вывихнул ногу. Вы меня пошлите в Донецк, в Луганск, а то и в Харьков, я там наведу порядок.
– Мы туда уже направили десятки тысяч своих людей, – сказал Бздюнченко, правая рука лидера нации.
– И все же… мне бы… как бы это сказать, – почесывая ухо, мямлил Дьяволивский. – Видите, в чем дело, в прошлый раз хулиганы напали на меня и угрожали отрезать… мое достоинство. Я мужественный человек, весь в отца, а мой отец, родив меня, всю жизнь провел в сибирских лагерях, и все же, когда меня окружили со всех четырех сторон, у меня коленки стали дрожать. И не потому, что я слабый человек, нет, просто так, сами по себе начали трястись. И вот тогда стал вопрос ребром: либо я, либо революция. Я, конечно, выбрал революцию и уже стал читать молитву, но вдруг послышался сигнал, а затем показалась машина с работниками милиции. И бритоголовые разбежались, моя жизнь была спасена. К чему я все это говорю? Да к тому, что, может быть, для людей моего уровня следовало бы выделить охрану, да и нам выделить по два пистолета.
– Трус, – произнесла Юлия убийственную фразу. – Да знаете ли вы, что я, женщина, прорвалась в логово ОМОНа, который в четыре шеренги выстроился перед администрацией президента и был вооружен до зубов. Я этим красивым ребятам еще несколько роз подарила. Конечно, я ждала, что кто-то из них подойдет и со спины обнимет за шею и начнет давить до тех пор, пока не перекроет мне дыхание. Однако же ничего подобного не произошло. Кстати, я заявляю о своей поездке в Донецк. Вы знаете, что там меня больше всего ненавидят. Лютой ненавистью. И, тем не менее, я поеду. Прямо на митинг. И выступлю у них на митинге. А если на митинг не пустят, выступлю на телевидении: есть у них такой канал, «Украина» называется. Мне никакой охраны не надо. Если со мной депутат Турко-Чурко поедет.
Депутат Турко-Чурко, всегда клеившийся к Юлии, срочно достал носовой платок и поднес его к носу. Он елозил в районе ноздрей до тех пор, пока не чихнул, но добросовестно, аж подпрыгнул на месте.
Юлия посмотрела на него. Глаза ее хитро заблестели, а один из них, уловив улыбающееся лицо Пердушенко, многозначительно моргнул.
