Я усмехнулся, взглянув еще раз на теплый бежевый свитер у себя в руках, и быстро переоделся, пока Лин включала стиральную машинку в ванной. Я радовался, что она не видит моих ребер и шрамов.
Свитер оказался удобным. Я не без грусти отметил, что размер у нас с девушкой почти одинаковый. Я посмотрел на себя в зеркало и прошел в кухню.
Я совсем забыл про стену! С нее на меня весело смотрел Эван, задумчиво — Дэмиэн, и совсем беззаботно — лохматый Гардиан. Все трое — набросанные бледным голубым фломастером, но все равно живые, как на фотографии.
А на полу стояло два десятка баночек с красками, были разбросаны кисти и газеты. Я посмотрел на стену, на пол… Зацепился взглядом за фломастер, закатившийся между банок, и поднял его.
— Ну что, великий гений карандашей и красок… Так я тебя назвала, верно? Кристиан… Ты же не можешь не дорисовать нас, — услышал я и обернулся. Лин стояла в дверном проеме, опершись о косяк и улыбаясь. Нет, так только она умеет улыбаться. Я смутился.
— Сейчас? — не понял я.
— А что тебе мешает? Хочешь, я тебе борщ разогрею? Твой любимый, между прочим.
— А она разве не сгорела? — я кивнул на плиту.
— Она жаропрочная…
— А провода как же?
— Так она плотно стоит. Что им сделается? Ну так что? Я тоже буду. Давай?
Я слопал тарелку борща, и жизнь снова стала прекрасна. Мне совершенно расхотелось куда-нибудь уходить. И вообще — с какой стати я решил, что оранжевое лето кончилось? Я сидел в зале на удобном уютном диване, в теплом свитере… в обгоревшей квартире, все равно оставшейся самой желанной. Но все это было не самое главное.
Я мысленно сказал Дэмиэну спасибо а то, что он заставил меня прийти к Лин. Сейчас я понимал, что не уйду. Не смогу. Пусть больше на месяц, на день. Хоть на минуту. Только вместе.
— Ну что? Ты уже понял свою ошибку и никуда не пойдешь?
— Так замок же заело, — вспомнил я. Лин засмеялась.
— Я пошутила, — сказала она. — И правильно сделала. Все… Пойдем на кухню. Будешь рисовать меня. Согласен? И себя тоже.
— Себя не буду.
— Куда ты денешься… Ты что же, решил, что я тебя покормила просто так?
— На это я даже я не рассчитывал, — отшутился я. — Ладно уж… Пойдем.
Я взял фломастер и в глубокой задумчивости оглядел стену. Я уже видел на ней Лин — точно как у себя на портрете, у того самого дерева, на котором сидел Эван, и под которым — Дэм. Я видел, как надо нарисовать, но начать не решался. Я открыл колпачок, и моя рука застыла в воздухе. Я понял.
— Слушай, Лин… Я так не могу, — серьезно сказал я.
— А что? — спросила девушка и посмотрела на стену, а потом на меня. Я смущенно опустил голову. Не получалось у меня рисовать Лин при ней самой. Она все поняла еще до того, как я нашел правильные слова. То есть я их вообще не нашел, а Лин уже улыбнулась.
— Все с вами ясно, сударь… Ну ладно, рисуй, — сказала она и вышла из кухни. Я постоял немного у стены, примеряясь как следует, и осторожно провел несколько линий. Одна за другой они ложились на холодный бетон. Получалось медленно и неуверенно, но с каждой минутой я вдохновлялся, зажигался и получал все больше удовольствия. Я вспоминал огромный портрет на холсте, и старался нарисовать точно так же. Я помнил его до последнего штриха, и каждая последующая линия получалась все решительней и тверже. Пять минут спустя я уже забыл, где нахожусь, забыл, что только что умирал от стеснения: теперь я лихо скользил по стене, вдохновенно творя чудо на сером бетоне. Время летело, а я не замечал его; я был так поглощен своей работой, выкладывался без остатка, что не замечал ничего вокруг. Если бы мне только пришла в голову мысль обернуться!
Уже больше часа Лин стояла у меня за спиной, боясь вздохнуть или шевельнуться, чтобы не испугать и не смутить меня, а я и не догадывался об этом. И уж конечно же, я не догадывался, о чем она думает сейчас.
Я вздрогнул и выронил фломастер, когда почувствовал ее руки у себя на плечах. Он чиркнул стержнем по светлому свитеру и по брюкам, а я весь сжался и испугался.
— Лин, — прошептал я. — Ты что? Я чуть не умер…
Она ничего не сказала. А мне стало жарко от теплых рук и дыхания за спиной. Нет, я не ждал, я вовсе не хотел… Я и шел сюда, чтобы все оборвать…
— Лин, — пробормотал я. — Ну зачем… Я… свитер испачкал.
— Господь с ним, со свитером, — едва слышно сказала девушка. — Итан, а ты правда меня простил?
Я развернулся лицом к Лин. Я ее не слышал и не слушал. Я понял — сейчас. Именно сейчас нужно рассказать все. Моя тайна хуже всякой лжи, это я понимал.
В комнате Эвана скрипнула кровать. Мы с Лин переглянулись и побежали к нему. Мальчик не проснулся, он всего лишь перевернулся на другой бок.
На ноге у него был наложен огромный гипс. Он торчал из-под тоненького голубого одеяльца. Лин поправила одеяло на мальчике и пригладила его вихры. Эван улыбнулся и открыл глаза.
— Ма! — обрадовался он. — А у меня нога больше не болит!
Он попробовал шевельнуть загипсованной ногой, но тут же поморщился.
— Вообще-то нет, — пробормотал он. — Что-то побаливает. Мам, а Дэму я успею еще эту фигню показать? Или его снимут?
