Итак, для Толкина как риторика – школа демократии, то есть разделяемого всеми опыта политического участия, так и сказка – школа честности, общего желания людей разоблачить плохую, бездарную, поддельную сказку, сказку, обслуживающую только фальшивый и плоский интерес. Как риторика вводит в мир гармонии, «осознанного и реализованного искусства», так и сказка вводит в мир «разделенного обогащения», наслаждения тем, что оказывается в нашей жизни больше смысла, чем мы думали. Как риторика создает из слов самое желанное не на словах, а в самой реальности, оборачивая нас к реальности, так и волшебная сказка из сюжетов и деталей складывает саму атмосферу желания, саму разделенную игру, в которой мы можем не только желать, но и обмениваться, перебрасываться, перекидываться желаниями. Такова механика волшебной сказки, перестающая быть механикой и превращающаяся в правила игры и в саму игру.
В конце концов, Толкин признает, что «евкатарсис»[117] христианства, то есть чудесный выигрыш, который сильнее любой игры, не отменяет волшебных сказок, но просто делает их концы самыми счастливыми. Как христианство не отменило риторику, но превратило ее в проповедь, находящую счастливое место каждому человеку и каждой вещи, так оно не отменило и волшебную сказку, просто показав, что желание может достичь экстатической святости, а не только исполнения. Эта экстатическая святость и есть лучшее место для человеческой души, независимо от ее свойств и привычек. Она – умение не привыкать к себе, что всегда лукаво, но быть всегда в свете, который уже стал общим сокровищем и при этом продолжает светить. Это не условный манящий свет фонарей, но по-настоящему яркий свет, по которому соскальзываешь к благу.
Заметим, что Иоанн Златоуст, великий греческий проповедник раннего Средневековья, использовал инклюзивное «я», когда «я» означает «мы». Например, «я прихожу к пещере Вифлеема» – ясно, что пришел не он один, но и все слушающие его проповедь. «Или хочу или не хочу, спаси меня» – обращение Иоанна Златоуста к Всевышнему в молитве. Понятно, что обычное «я» не может одновременно хотеть, не хотеть и при этом настаивать на хотении, это будет расколотое сознание. Но инклюзивное «я» означает, что я могу сейчас не хотеть, и мы можем ситуативно не хотеть, но в целом мы хотим спасения, оно неотменимо желанно. Это как раз то общее риторическое переживание, которое более подлинно, менее фальшиво, чем наше частное и потому притворное, эгоистическое переживание. Так и Толкин создает инклюзивного эльфа, который говорит «я», ведет себя как индивид большую часть сказки, но на самом деле по сюжету стал уже «мы», в число которых входим и мы, читатели Толкина.
Ролан Барт (1915–1980) – французский фи-лософ, создатель постструктурализма. Структуралисты искали безупречных способов передачи сообщения, исследовали, каким образом информация может не потеряться при передаче и переработке. Для них риторика была разве что попутчицей в этом деле создания хорошо работающих информационных систем. Подход Барта другой – он считает, что ни одна передача сообщения не бывает безупречной. Всегда к передаче информации подмешиваются настроения, ее искажающие: например, поиск привилегий, корысть, суета. Само капиталистическое общество, с неизбежной эксплуатацией человека человеком, подбрасывает эти страсти полной мерой.
Где нам кажется, что все сказано прямо, что показано как есть, – на самом деле должны быть видны отношения власти и привилегии. Допустим, фотограф снимает трущобы: но мы видим не только несчастья людей трущоб, но и привилегию фотографа с его дорогой фотокамерой. Это сразу внушает нам мысль, что, наверное, трущобы исчезнут сами собой, блистательная цивилизация с дорогими фотокамерами победит. Идеология, вера в благотворность капитализма, берет верх над действительностью.
Барт усмотрел только один способ преодолеть идеологическое в текстовой и визуальной риторике: написать роман о самом себе[118]. Когда ты искренен с собой, когда ты понимаешь, что страдаешь здесь и сейчас, даже при мысли о далеких от тебя трущобах, ты оборачиваешь тело риторики к истине. Риторична, по Барту, и наша внутренняя речь: мы и мыслить хотим красиво, а не только говорить. Такую риторику и надо обернуть к истине – перейти от самообмана «студиума», то есть слежения за самим собой, всегда властного, усиливающего контроль и заставляющего нашу мысль лукаво уходить от контроля, к особой встревоженности, уколотости, «пунктуму», в терминологии Барта. В этом «пунктуме» мы вдруг и встречаемся с собой, чтобы больше не расставаться.
В статье «Риторика образа» (1964) Барт показывает, как рекламные сообщения всегда имеют «третий смысл», кроме первого, буквального значения, и второго, прямого обозначения. Этот третий смысл он называет в своих работах «коннотацией», то есть ряд ассоциаций, которые трудно уловить и «перевести» на привычный нам язык, но которые навязчиво сопровождают текст или изображение.
