Следовательно, если болонцы берут, как сказано, и оттуда и отсюда, разумно полагать, что их речь путем смешения противоположностей, как упомянуто, остается уравновешенной до похвальной приятности; это, по нашему суждению, несомненно, так и есть. Поэтому, если ставящие их выше по народной речи имеют в виду при таком сравнении только городские говоры италийцев, мы охотно с ними соглашаемся; если же они считают болонскую народную речь предпочтительной безусловно, мы с ними расходимся и не согласны. Ведь она не та, что мы называем придворной и блистательной; потому что, если она была бы таковой, ни великий Гвидо Гвиницелли, ни Гвидо Гизильери, ни Фабруццо, ни Онесто, ни другие стихотворцы Болоньи не отклонялись бы от собственного наречия; а они были блестящими мастерами и отлично разбирались в народной речи[36].
Данте сравнивает искомый язык с пантерой (символ единства в пестром разнообразии), которую трудно поймать, но которая точно существует. В Италии нет ни единой монархии, ни единого диалекта. Но в ней есть особое чувство благородства, которое позволяет говорить, что народно-благородно-придворный язык уже виртуально существует. Данте вспоминает философско-грамматическое учение о субъекте (подлежащем) и предикате (сказуемом): в искомом народном языке субъектом является любой благородный оратор, говорящий просто и прямо, а предикатом – социальный институт, например правосудие или принятие решений лучшими людьми при дворе. Люди уже знают, что такое хорошо и что такое плохо, и имеют знакомые обычаи, умеют знакомиться и дружить. Нужны только благородные ораторы – и тогда вся Италия заговорит на честном и благородном языке:
