Итак, благородная высокая речь для всей Италии уже существует, но не как предмет бытового опыта, а как субъект и критерий оценки всякого частного речевого опыта. Все мы стремимся сказать что-то более прямо, с чувством; постоянно лукавить и юлить нам надоедает. Придворная речь совпадает тогда с родной речью: мы оказываемся окликнуты нашими родными, близкими, соотечественниками и разговариваем с ними на их привычном языке, в соответствии с привычными обычаями. Но мы же, будучи окликнуты, вспоминаем свое начальное благородство, прямоту и отвагу, когда перед нами как в детстве открыт весь мир. Мы встречаемся с собой, оказываемся в родном языке как у себя дома и превращаем этот дом в настоящий королевский двор. Тогда наша речь отражает не наши капризы и пристрастия, но социальный пафос, она становится всецело социальной, направленной на общее благо. Каждый должен стать оратором, чтобы не осталось в общении людей ни одного неразумного диалога.
Лоренцо Валла (1407–1457) – итальянский гуманист, исследователь и издатель античных литературных памятников. Прежде всего он знаменит тем, что впервые заметил изменения языка во времени. До него гуманисты делили латинское красноречие и вообще латинский язык только на две формы: правильную классическую форму и испорченную «варварскую» средневековую. Восстановить классическое красноречие для них и означало восстановить гражданские институты и все величие древнеримской цивилизации. Тогда как Валла заметил, что язык меняется во времени и отдельные слова или выражения принадлежат только какому-то периоду истории, по ним можно датировать памятники. Это было очень важное открытие: оказалось, что язык никогда не содержит в себе полноты выразительных средств: что-то в нем умирает, а что-то вдруг рождается.
Валла был первым гуманистом, поставившим под сомнение непогрешимость Цицерона как учителя риторики. Для многих гуманистов и до, и после него Цицерон был непререкаем – писать как Цицерон и значило быть настоящим римлянином, человеком, исполненным достоинства, настоящим человеком Возрождения. Но Валла предпочел Цицерону более позднего систематизатора красноречия Квинтилиана. Если для Цицерона в центре красноречия была сентенция, ловкая и остроумная формула, сногсшибательное заявление, которому невозможно противостоять, то Квинтилиан критиковал и излишнее остроумие, и обилие броских сентенций. Он поддерживал другие сентенции, парадоксальные, взятые из литературы и имеющие моральный смысл.
Можно сказать, что Цицерон был «человеком эпоса», для которого фраза должна бить не в бровь, а в глаз, а Квинтилиан, живший веком позже него, – «человеком романа», любившим парадоксальное развитие сюжета, некоторую неоднозначность, но при этом и множество моральных выводов. Квинтилиан был известен и как педагог: он считал, что ораторов надо воспитывать с самых юных лет, обучая грамоте в раннем детстве, давая хорошие книги, заставляя учить стихи наизусть и состязаться в импровизированных речах. Одним словом, Квинтилиан хотел, чтобы и трепет юности, и умудренный скептицизм зрелости, а не только перипетии жесткой политической борьбы входили в ораторское искусство.
Кого еще Валла откровенно не любил – это Аристотеля, за его искусственные слова: зачем говорить вслед за ним такое абстрактное слово как «сущность», которое непонятно что значит, когда в латыни есть выразительное слово «субстанция», подлежащее, подставка, основание речи о какой-то вещи – это слово объединяет риторику и философию для целей познания, а не разъединяет их. Аристотель отдельно говорит о вещах, а отдельно – о логических или нравственных законах, тогда как лучше это все объединить: например, изображая «скупость» не только как свойство человека, но и как исчислимую сумму действий, которая и делает человека скупым или освобождает от скупости. Валла пытался усматривать позитивную динамику даже в пороках[38].
Трактат Лоренцо Валлы «Элеганции» посвящен, как ясно из названия, отборному красноречию: латинское слово «элегантный» означает не «изысканный, минималистический и тонкий», как у нас, а отборный – элегантная речь поэтому может быть и полновесной, и обильно украшенной. В этом трактате он указывает на главное преимущество латинского языка – им оказывается не точность, а привлекательность. Латинский язык столь же сладостен, как мед, столь же питателен, как хлеб, столь же весел, как вино. Поэтому даже народы, страдавшие от римского ига, считали за честь учить латинский язык как радующий, сразу придающий совершенную форму мысли:
