Примечательно, что подобных примеров из жизни своих современников он не приводит, ибо не находит их в настоящем. Тенденциозный подбор примеров со всей очевидностью свидетельствует о желании Авла Геллия уйти от современности в идеализируемый им мир прошлого. Именно там он видит свой гуманистический идеал — человека, оратора и судьи. Он приводит слова стоика Хрисиппа, рисующие образ правосудия: судья должен быть серьезным, суровым, неподкупным, не поддающимся лести, не знающим милосердия и непреклонным по отношению к виновным, вдохновенным и могущественным, страшным силой и величием справедливости и истины (XIX, 4), — и предлагает это мнение на рассмотрение и суд читателей.
Изучение древних текстов (литературных, юридических или исторических), по мнению страстного поклонника старины Геллия, — наилучший способ проникнуться добродетелью. Он ценил в сочинениях древних умение показать доблестного римлянина (IV, 8; VI, 19 и др.) и предпочитал тех авторов, которые представляли собой образец высокой нравственности и человечности. Большой моральной ценностью, в его глазах, обладали такие писатели, как Афраний, Пакувий, Публилий Сир, Энний с их моралистическими сентенциями. Он извлекает мораль из речей Метелла Нумидийского, хвалит в нем прямоту и справедливость, называет его «безупречным человеком» (I, 6, 5–7).
Таким образом, архаистические склонности Авла Геллия не были только причудой любителя старины, манерностью, или данью моде. Они были продиктованы, по-видимому, поиском этико-эстетического идеала в прошлом, которое он хотел поставить в пример своим современникам. «Существующий социальный строй клонился к упадку. В кругу рабовладельческой аристократии, представителем которой выступал и Авл Геллий, жило стремление как-то упрочить его. Моральная философия Авла Геллия и его архаизм являлись по существу идеологическим оружием этого стремления»[159].
«Аттические ночи» Геллия — типичный памятник своего времени. И хотя политические мотивы в нем выражены слабо, все же он дает определенное представление об идеологической жизни римского общества времени Антонинов. В нем довольно явственно запечатлены характерные черты идеалов II в., литературные веяния эпохи, вкусы и стремления римского образованного общества, к которому принадлежал Геллий. Читатель почерпнет из этого труда множество любопытных и полезных сведений по истории римской культуры.
Для истории ораторского искусства ценность «Аттических ночей» не менее велика, и заключается, главным образом, в критических замечаниях и высказываниях о деятелях этого жанра, которые в них содержатся. Геллий в значительной мере расширил границы наших представлений о красноречии республиканской поры, и, что особенно важно, сохранил в своих записях фрагменты из речей древних ораторов, которые были бы для нас безвозвратно утрачены, например из речей Катона Старшего и Гая Гракха.
Геллий не только приводит цитаты из древних авторов, но и обращает внимание читателей на книги и рукописи, о которых идет речь. Разбирая, например, возражения Тирона, высказанные им Катону, Геллий представляет на суд читателей слова и отрывки из речи Катона, опущенные Тироном (VI, 3, 48 сл.).
В 20 книгах сочинения, дошедшего до нас почти полностью, собраны также воспоминания Геллия о выступлениях риторов в судах, о литературных диспутах, которые ему довелось слышать. Ведь он писал «Аттические ночи» в Афинах, где проходил курс обучения в риторических и философских школах под руководством известных риторов: Фаворина, Антония Юлиана, Сульпиция Аполлинария, Тита Кастриция, о которых он отзывается с неизменной похвалой и которых ценит как знатоков древней литературы и языка. Он учился также у философа Тавра, последователя Платона, и у Герода Аттика, софиста, оказавших на него влияние.
Несколько глав «Аттических ночей» посвящены Фронтону, правда не как оратору, но как человеку высокой культуры, великолепно знающему древнюю литературу и язык, умеющему отыскивать языковые редкости, разъяснять их смысл и различные варианты употребления. Геллий изображает его в окружении ученых людей, почтительно прислушивающихся к его словам и советам (II, 26; XIII, 28,2; XIII, 26; XIX, 8,10,13). Именно Фронтон и пробудил у Геллия, судя по его словам, интерес к разыскиванию редких слов и необычных оборотов и их тщательному исследованию (XIX, 8, 16). А вкус к редкостям приводил к архаическим писателям, у которых эти раритеты и отыскивались[160]. Геллий с большой увлеченностью и усердием коллекционировал и расшифровывал необычные формы слов, найденные им в старинных редких книгах и рукописях, порой даже пренебрегая их сутью. В архаическом языке таилась для него прелесть новизны[161]. Стиль, украшенный грамматическими редкостями, был его идеалом.
Таким образом, тяготение к архаизму, с одной стороны, поиск редких слов — с другой, диктовались стремлением к оригинальности, к обновлению стиля. Эти две тенденции, архаизм и новаторство, бесконфликтно сосуществовали у Фронтона и Геллия, являя собой как бы смешение стилей разных эпох.