Наиболее предпочтительным представляется мнение Р. Гюнгериха[153], утверждающего, что все персонажи «Диалога» отражают различные проявления тацитовской личности; историческое чутье Матерна, ностальгическое морализирование Мессалы, эстетический модернизм Апра — все это черты, одинаково присущие самому Тациту. Пожалуй, это ближе всего к истине. Симпатии Тацита в большей или меньшей степени принадлежат каждому из собеседников диалога, в каждом его привлекает что-то, чему-то он особенно сочувствует. Действительно, восхищение миром прошлого уживаются у Тацита с приятием настоящего[154].
В различных, порой противоположных на первый взгляд, точках зрения персонажей «Диалога об ораторах» улавливаются мысли, разделяемые его автором. Ведь, по сути дела, все эти встречные суждения и аргументы не представляют конфликтной ситуации, они — не столько спор, сколько обмен мнениями; и освещают они одно, главное, направление общей мысли о смысле красноречия, о его месте в общественной жизни, о причинах его упадка. Все аргументы собеседников в чем-то содержат элемент истины, они иногда схожи, иногда противоположны, но всегда вероятны (diversas sed… probabiles — гл. I). Пользуясь диалогической формой изложения, Тацит высказывает свои мысли, не отождествляя себя ни с кем из персонажей и в то же время в чем-то соглашаясь с каждым из них.
«Диалог об ораторах» написан в те годы, когда Тацит был известным политиком (сенатором и консулом) и оратором, искушенным в вопросах ораторского искусства. И, понятно, все аргументы и тезисы собеседников диалога представляли до некоторой степени размышления самого Тацита о состоянии современного красноречия. Например, в вопросе о том, являются ли цицероновские нормы действенными для ораторов современников, Тацит сочувствует высказываниям Апра, в противоположность общепринятому взгляду, развиваемому Мессалой; в вопросе о причинах ухудшения красноречия, он, напротив, согласен с Мессалой и Матерном; метод образования, предложенный Мессалой, его требование для оратора знания истории, его забота об оживлении древней римской целостности нравов и преклонение перед героическими римлянами прошлого не могли не одобряться Тацитом, отражавшем в своем творчестве интересы старинного нобилитета.
Но, пожалуй, действительно, более всего политические и исторические интересы Тацита сосредоточились в Матерне, поскольку именно он обосновывает свой переход от ораторской деятельности к поэтической, считая, что время для ораторской деятельности миновало вместе с падением республики, и ставя таким образом красноречие в тесную связь с общественной жизнью государства. Матерн как бы синтезирует дискуссию, подводит ее итог; признавая с Мессалой, вопреки Апру, приоритет древних, он в то же самое время, вопреки Мессале, осуждает их нравы и высказывает сомнение в связи красноречия с добродетелью. В государстве, где царят добрые нравы и никто не преступает дозволенного законом, говорит он, судебный оратор также не нужен, как не нужен врач тем, кто наделен отменным здоровьем. Красноречие не может играть прежней ведущей роли в империи, когда общественные дела решает всемогущий император, «мудрейший и один» (sapientissimus et unus — гл. 41), и «все беспрекословно повинуются воле правителя».
В этом промонархическом высказывании и комплиментах императору выявляется двойственность главного действующего лица «Диалога», ни республиканца, пи поборника империи: он ненавидит тиранию, выступает с оппозиционной режиму трагедией о Катоне Младшем, герое старой аристократической республики, и в то же время примиряется с настоящим во имя общественного порядка и мира. По-видимому, здесь находит свое выражение и политическая противоречивость самого Тацита, у которого непримиримость к деспотии императоров и любовь к республиканскому прошлому совмещаются с признанием неизбежности монархического строя. Он даже находит положительные черты в новом строе, отмечая отрицательные в республиканском.