Приближающийся общий политический кризис Римской империи II в. не мог не отразиться на духовной жизни общества. Он сказался, в частности, и на ораторском искусстве, которое, утратив общественное значение и стимул развития, становится все более формалистичным. Вдохновение ораторов ограничивается залом суда, замыкается в стенах риторских школ, проявляясь лишь в словесных ухищрениях. Преувеличенная забота риторов о стилистической изысканности речей, их желание щегольнуть изяществом и виртуозностью выражений вырождается с течением времени в маньеризм.
Как снизился идейный уровень литературы и ораторского искусства в это время, как измельчала их тематика, показывают сочинения главы модного архаистического направления, придворного ритора Фронтона. Бессодержательность его риторических упражнений изобличают даже самые их названия: «Похвала дыму и пыли», «Похвала небрежению», «Похвала сну». Убежденный в преимуществе риторики перед философией, Фронтон видел в риторике только средство услаждения слушателей: «Услаждать слушателей, не нарушая правил красноречия, — это и есть наивысшее достижение и трудно достигаемая вершина искусства оратора» (письмо к М. Цезарю, I, 8)[156]. Главным в его риторической теории был отбор слов, сочетание и правильная их расстановка (там же, IV, 3). Он всячески пытался обновить язык, черпая у старинных писателей «неожиданные» и забытые слова, которые придавали речи архаический колорит, и имел успех у публики.
Этот поиск новых средств выражения (elocutio novella), неожиданных и непредвиденных слов выступает как одна из форм архаизма, представители которого, во главе с Фронтоном, стремились воскресить лексическое богатство литературного языка писателей доцицероновского периода. Забытое старое обретало видимость новизны.
К школе Фронтона принадлежал и его младший современник Авл Геллий (род. ок. 125–130 г.), энциклопедист и компилятор, чье творчество было закономерным и логическим отголоском времени, в которое он жил. И его, также как и Фронтона, отличала приверженность к старине, увлеченность ранними римскими авторитетами. Разделяя любовь своего наставника к древностям, он отыскивал в библиотеках старинные рукописи и выписывал из них редкие грамматические обороты, необычные формы слов и выражений (XIX, 8, 16; IX, 4, 1 и др.) — Высшей похвалы Геллия удостаивался тот, кто был сведущ в древностях (rerum litterarumque veterum peritus — V, 12; VII, 7, 1; XIX, 7, 1); напротив, современники-новаторы, не признающие древних писателей, презрительно именовались им «полуучеными новичками» (novicii semidocti — XVI, 7, 13).
Но отношение Геллия к архаистическому течению было весьма противоречивым: почитая старину, он отрицательно относился к чрезмерной и нарочитой архаизации стиля, к излишней вычурности языка. Он осуждает тех, кто в повседневной беседе говорит на отжившем, не понятном современникам языке: «Ты разговариваешь… пользуясь выражениями, уже давно вышедшими из употребления, чтобы никто не сумел вникнуть в смысл твоей речи. Не лучше ли тебе, глупый, молчать, чтобы наверняка достигнуть своей цели? Ты говоришь, что тебе нравится древность, потому что она благородна, доблестна, умеренна, скромна. Вот ты и живи но старинным обычаям, а говори словами теперешними и всегда храни в памяти и душе то, что написано в первой книге «Об аналогии» Гаем Цезарем, человеком превосходного дарования и светлого ума: «избегай, как подводного камня, неупотребительных и необычных слов» (I, 10)[157].
Представляется, что Геллий был архаистом больше по своим моральным убеждениям, чем по своему стилистическому идеалу. Тяга к памятникам старины, по-видимому, отвечала не столько его эстетическим склонностям, сколько его моральным принципам[158]. Он идеализировал древность, которая была для него воплощением всех доблестей и достоинств, искренне восхищаясь ее строгостью, простотой, мужеством. В заключительной книге своих «Аттических ночей» Геллий говорит: «Римский народ благодаря соблюдению и почитанию всех добродетелей возвысился от скромного начала до такого величия; но из всех добродетелей он в особенности и более всего почитал верность и свято чтил ее, как в частных делах, так и в общественных» (XX, 1). Потому и стремился Геллий представить читателю образцы целостности нравов далекой древности, подкрепляя этим самым свои убеждения.