Сенека вспоминает, что этой темой занимался Овидий, ученик Ареллия Фуска, любивший в молодости декламировать свазории, которые давали возможность образно развивать общие идеи. Контроверсии же он любил только с психологическим сюжетом, поскольку ему была в тягость аргументация (там же, II, 2, 8–12). Сенека пересказывает обработку Овидием этой темы, где он выступает против отца, в защиту его дочери и от имени ее супруга. В длинной тираде Овидий защищает молодых людей от упреков отца в неосмотрительности и неблагоразумии; любовь молодых, — говорит поэт, — не знает меры; и разве отцы должны вмешиваться в клятвы влюбленных, если не вмешиваются и сами боги? Жена решила умереть вместе с мужем. Таких женщин будут прославлять во все времена все таланты. И отец может только гордиться дочерью. Речь венчает патетическое обращение зятя к тестю: «Ты непреклонен, тесть! Прими дочь, я один виноват и заслужил наказание. Зачем жене терять из-за меня свое доброе имя, зачем отцу лишаться дочери? Я покину город, я удалюсь, я буду изгнанником и, как сумею, буду выносить тяжесть моего раскаяния с терпением бедственным и жестоким. Я умер бы, если бы должен был умереть один» (там же, II, 12).
Декламации Овидия, замечает Сенека (там же, II, 8), уже тогда рассматривались как стихи в прозе. Действительно, на примере Овидия можно видеть, как риторика смешивается с поэзией, как размываются границы между этими жанрами и происходит их сближение[83]. В следующем поколении это станет еще более очевидным (хотя бы на примере Лукана и Сенеки-философа). И Квинтилиан скажет, что неумеренное подражание поэтам — порок нового красноречия, ведущий к испорченности стиля (VIII, вв. 25).
По-видимому, не один Овидий из поэтов был декламатором. Сенека называет, например, Альвия Флакка поэтом и декламатором. Он и сам был источником вдохновения декламаторов, как и Вергилий, которому подражали Цестий Пий и Ареллий Фуск. Сенека при случае цитирует поэтов как образец для декламаторов, сравнивая, например, их описания (Свазории, I, 23), и даже упрекает последних в отсутствии вкуса и недостаточном чтении поэтов (Контроверсии, III, 7 эксц.). Приводя отрывок из поэмы Альбинована Педона (Свазории, I, 15) как образец для описания океана, он с сожалением отмечает, что римские декламаторы не слишком-то преуспели в подобном описании, и обращает внимание на безвкусность обращения Цестия Пия к Александру: «Океан взревел, словно в гневе, оттого что землю ты покидаешь», — противопоставляя этому вергилиевский метод описания, эффектный, но без всякой напыщенности («Энеида, VIII, 691). В свазории III, 4–5 Сенека сопоставляет описание луны Ареллием Фуском с простым и превосходным Вергилиевым описанием («Георгики», I, 427). Вообще, судя по реминисценциям и парафразам из Вергилия в свазориях и контроверсиях Сенеки, стихи его цитировались и обсуждались в риторических школах довольно часто.
Красноречие этого периода, как нам представляется, вполне возможно сопоставлять с поэзией: оно ведь такое же литературное творчество, хотя и в устной форме, и в нем также важную роль играют воображение и домысел. Домысливать поступки, поведение, слова героев, созданных воображением, — столь же необходимая особенность представителей эпидейктического красноречия, сколь и поэтов. «По сравнению со старым ораторским искусством декламационное красноречие знаменовало решительное обеднение идейного содержания, компенсировавшееся, правда, некоторым обогащением психологической трактовки образов и новыми эффектами патетического стиля. Проза сближалась с поэзией», — говорит И. М. Тронский[84].
Качественно это был уже иной род красноречия, принципиально отличный от старого. Это был новый литературный жанр беллетристического типа, возникший в результате использования риторами Рима богатого опыта предшествующей классической литературы, главным образом драматургической, где сюжетная разновидность обеспечивалась подробностями психологической мотивировки. Фиктивный материал встречался и в исторической литературе: Геродот, Ксенофонт, Ливий, Плутарх достаточно часто вводили выдуманные мотивы в свои сочинения.
Традиционные части прежней риторики (inventio и dispositio) заменяются теперь другими: color и divisio. Воображению не было границ, им развивался сюжет контроверсий, находились новые аргументы и свежие краски. Риторам надо было проявить незаурядную изобретательность, чтобы их colores казались, согласно концепции Аристотеля[85], правдоподобными, сколь бы странными и невероятными ни были темы контроверсий.