Снискать благоволение слушателей и возвысить свой авторитет ритору помогала и заостренная сентенция. Это достоинство сочетания в кратком предложении ряда мыслей Сенека отмечает в Кассии Севере, своем идеале, который и сам ставил Публилия Сира выше других греческих и римских писателей за его максимы (там же, II, 3, 8). Публилиевым сентенциям, по словам Сенеки, подражали многие молодые люди. Например, Мурредий «высказал следующие Публилиевы сентенции: «на отречениях замешал я отраву себе» и «смерть мою вылил он на землю». Помню, что Мосх, говоря о сентенциях такого рода — а ими уже было отравлено мастерство всех молодых людей, — жаловался, что ввел это слабоумие Публилий. Кассий Север, большой любитель Публилия, утверждал, что не он в этом виноват, но те, кто подражают в нем тому, что следовало бы отбросить, и не подражают тому, в чем он лучше всякого комика или трагика, как римского, так и греческого; ни одного стиха, говорит он, не смог он найти лучше этого: Tam dest avaro quod habet quam quod non habet; или такого, о том же самом: Desunt luxuriae multa, avaritiae omnia; или такого, который мог бы подойти к трижды отреченному: О vita misero longa, felici brevis![89] и приводил еще множество отличнейших стихов Публилия. Далее он говорил, что недоразумение, происходящее при понимании одного слова о многих значениях, ввел в употребление Помпоний, сочинитель ателлан, от которого этому умению, подражая, научился сперва Лаберий, а потом Цицерон, превративший его в достоинство…» (там же, VII, 3, 8–9; пер. М. Гаспарова).
Публика восхищалась Овидием за обилие у него сентенций (там же, X, 4, 25); повсюду заучивались наизусть и передавались из уст в уста сентенции Латрона (там же, X, 1, 14). Сенека приводит многочисленные примеры сентенций: spes est ultimum adversum rerum solatium («надежда — последнее утешение в несчастье» — там же, V, 1, 1); или muliebrium vitiorum fundamentum avaritia est («в основе женских пороков — жадность» — там же, II, 7 эксц.), или omnis instabilis et incerta felicitas («всякое благо изменчиво и ненадежно» — там же, I, 1, 3) и др. В контроверсии VII, 2, 10, «За Попиллия» Латрон придумал простой колор: он действовал, вынужденный необходимостью; в этом месте он произнес такую сентенцию: «Ты удивляешься, что Попиллий был вынужден убить Цицерона в то время, когда Цицерон — умереть?» (miraris, si ео tempore necesse fuit Popillio occidere quo Ciceroni mori?). Силон Помпей, говоря за Попиллия, придумал такую сентенцию: «Мы наказаны оба, но по-разному: проскрипция для Цицерона быть убитым, для меня — убить» (uterque, inquit, sed diverso genere punitus est: Ciceronis proscriptio fuit occidi, mea occidere).
…Марулл, наш учитель, так повел речь: «Приказал, говорит, император, приказал победитель, приказал относительно того, кто проскрибирован: я не мог что-либо возразить тому, кому не смогла ничего возразить республика» (jussit, inquit imperator, jussit victor, jussit proscribebat: ego illi negare quiquam possem, cui nihil poterat negare res publica — там же, VII, 2, 11).
…Мурредий не преминул и в этой контроверсии выказать свою глупость: именно, описывая как Попиллий нес голову и руку Цицерона, изрек наподобие Попиллия: «Насколько по-иному, Попиллий, будучи подзащитным Цицерона, касался ты его головы и держал его руку?» (Popilli quanto aliter reus Ciceronis tenebas manum [est] — там же, VII, 2, 14).
В контроверсии VII, 4, в которой обсуждается тема, должен ли сын ехать выкупать отца, захваченного пиратами, или остаться дома, чтобы поддерживать ослепшую от слез мать, «некий ритор Фест высказал сентенцию на Публилиев лад: «…Пленник я, отец! Если участь пленника тебя волнует, то и она (мать) — пленница», — и как будто мы не поняли: «Разве не знаете, что говорится «глаза в темнице?».
Часто сентенции были непонятны и темны, и о смысле их можно было только догадываться. Например, в контроверсии VII, вв. 9 Альбуций сказал о юноше, который бросил в волны в челноке без весел своего брата, обвиненного в отцеубийстве: «посадил брата в деревянный мешок»[90] (Imposuit fratrem in culleum ligneum). Или в контроверсии I, 4, 3 Фульвий Спарс, защищая солдата, обманутого женой, сказал: «Он потерял свои руки в войне, а руки своего сына в доме», т. е. во время мира (In bello suas, in domo etiam filii manus perdidit).
Результатом поиска сентенциозной краткости явилось культивирование парадокса, как, например, в контроверсии I, 5, 2: «Погиб бы ты, насильник, не заслужи ты смерть дважды» (perieras, raptor, nisi bis perire meruisses) или в свазории 7, 4: «целью их жизни было храбро умереть» (causa illis vivendi fuit fortiter mori). Или в контроверсии III, 7, 2 о яде, данном отцом своему безумному сыну, который рвал свое тело на части, ритор Алвий Флав произнес такую сентенцию: «сам себе и снедью был и погибелью» (ipse sui et alimentum erat, et damnum), чем заслужил упрек Цестия в отсутствии вкуса и в недостаточном чтении поэтов, в частности Овидия, в чьих «Метаморфозах» такая же мысль выражена иначе[91].