Какое-то время в комнате было тихо. Кутайсов стоял у окна и глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Почти всё в его запальчивых речах было правдой, за исключением одного весьма пикантного обстоятельства, которое называлось уязвлённым мужским самолюбием.
Ну действительно, как можно понять то, что такая красивая и самоуверенная женщина является женой совершеннейшего ничтожества, провинциального купеческого сына, и каждую ночь покорно ложится ним в постель, позволяя удовлетворять его слюнявую похоть. Но при этом она постоянно отказывает ему — известному всей столице журналисту, который, кстати сказать, является потомком славного дворянского рода, ведущего своё начало от пленного турка, подаренного Екатериной II своему наследнику Павлу I. Его сын — генерал-майор Александр Иванович Кутайсов — в 1812 году был начальником артиллерии всей русской армии и геройски погиб на Бородинском поле!
Ну и как можно предпочитать его, Сергея Алексеевича Кутайсова, какому-то Сеньке Николишину? Подобная женская неразборчивость прямо-таки уму непостижима!
Но, разумеется, попрекать этим вслух — значит наверняка погубить всё дело. Поэтому журналист продолжал молча стоять у окна и повернулся назад лишь тогда, когда совсем рядом, за своей спиной, услышал тихий и медленный голос Ольги:
— Я уже давно всё поняла, дурачок.
Услышал это, пока ещё неявное признание, он тут же обнял её за талию. Насколько же удивительными оказались внезапное отсутствие всякого сопротивления, и мягкость послушно раскрывшихся навстречу его поцелую губ, и податливость упругого стана, который он с неприличной поспешностью принялся освобождать от одежд.
А как же он торопился достичь того блаженного, всепоглощающего мгновения, когда у отдавшейся ему молодой женщины вырвется негромкий полустон-полувздох: «А-ах!» И, едва это случилось, как он с жадностью припал к её полуоткрытым губам, словно пытаясь поймать этот вздох как самый главный трофей своей долгожданной победы.
— Как же мне хорошо и до чего же я счастлив! — первым заявил Кутайсов, когда они уже успокоились, но продолжали лежать, обнявшись, понемногу свыкаясь с новым этапом своих отношений.
— Вот это мило! — разом подскочила Ольга, возвращаясь к своему прежнему, насмешливому тону, в котором — к величайшему удовольствию свежеиспечённого любовника — добавились и непривычные прежде нежные нотки.
— А что такое, любовь моя? — ласково поинтересовался он, обнимая её тёплые обнажённые плечи.
— Эгоист проклятый! Всё я да я... А где же твоя благодарность?
— Но чего ты хочешь?
— Наклонись, я тебе на ухо скажу.
— Зачем, медь мы и так одни?
— Наклонись, я сказала!
И когда он, улыбаясь, выполнил её приказание, Ольга весьма чувствительно прихватила зубами мочку его уха, слегка пожевала, а потом, отпустив, шепнула:
— Я хочу ещё раз... У моего чёртового Сеньки руки холодные и неумелые, а у тебя такие замечательные и горячие!..
Спустя три часа с ними произошёл странный инцидент, имевший потом самые неожиданные последствия. Выйдя на улицу первым, Кутайсов распахнул перед Ольгой дверь парадного, но, едва ступив на тротуар, она поскользнулась и неловко, боком, присела в ближайший сугроб — как раз накануне на город обрушилась сильная метель.
— Ну вот, — весело заявил журналист, помогая своей возлюбленной подняться и отряхивая от снега её длинную чёрную юбку, — кажется, я так утомил тебя своей страстью, что тебя уже ноги не держат.
— Перестань болтать, — сквозь зубы пробормотала Ольга, приводя себя и порядок и оглядываясь по сторонам, — лучше глянь через дорогу. Видишь того типа, что вальяжно прогуливается по набережной?
— Вижу, — коротко отвечал Кутайсов, мельком глянув в сторону высокого солидного господина в соболиной шапке и с тростью в руках. — И что дальше?
— Я уверена, что он за нами следит. Полчаса назад, когда мы одевались, я случайно посмотрела в окно — и он уже прохаживался перед домом.
— Думаешь, его твой муж нанял?
— У Сеньки ума хватит, тем более что последнее время он меня дико ревнует.
— А по-моему, насчёт него ты ошибаешься! Если за нами кто и следит, то вон тот прощелыга — И Кутайсов кивком головы указал на щуплого, невзрачного субъекта, стоявшего немного поодаль от них на той же стороне улицы и делавшего вид, что покупает папиросы у лоточника, который перед этим громко орал на всю улицу: «Папиросы “Каир” — как много в этом слове для потребителей слилось!»[25]
Заметив на себе пристальное внимание журналиста, субъект поспешно двинулся прочь.
— Ну-ка, погоди, — пробормотал тот, оставляя Ольгу одну и устремляясь следом.
— Куда ты? — воскликнула она.
— Сейчас я его проучу!
В два прыжка догнав убегавшего, Кутайсов схватил его за воротник потрёпанного пальто и с такой силой развернул к себе лицом, что тот едва не полетел на землю.
— Милостивый государь! — испуганно-возмущённо воскликнул этот маленький человечек с красным от мороза лицом. — Что вы себе позволяете?
Вместо ответа журналист втолкнул его в ближайшую арку и прижал к стене.
— Ты кто такой?
— Как вы смеете!
