— Что за страна! — вместо ответа, с горечью воскликнул Гурский. — Я не могу арестовать убийцу прежде, чем сумею убедить его высокопоставленных покровителей — заметь, не судью и не присяжных, а покровителей! — в том, что он действительно убийца. И для этого вынужден позориться на старости лет, идя на служебный подлог и разыгрывая спектакль, за режиссуру которого мне самому стыдно!
— Ладно вам переживать-то, Макар Александрович! И спектакль получился неплохой, и режиссура умелой.
— Да как же не переживать! — окрысился Гурский и внезапно, словно бы продолжая пребывать в приступе раздражения, начал цитировать:
— Я рад, что вам нравится наш Вильгельм Тёткин, — засмеялся Кутайсов, узнав стишок одного из авторов «Сатирикона». — Теперь более, что порой и сам пописываю под этим дурацким псевдонимом. В конце то концов, вы же добились того, о чём два года мечтали, — этот чёртов Морев наконец за решёткой!
— Да, но какой ценой!
— Ну, разве вы виноваты в том, что наша благословенная империя всё больше начинает напоминать датское королевство, в котором, по словам его принца, было что-то неладно, — философски заметил журналист. — Да и как может быть иначе, если большинству наших соотечественников хватает гражданского мужества лишь на то, чтобы вступать в гражданские браки.
— Бедный Денис Васильевич! Так вот, значит, почему он меня вчера так явно сторонился, — задумчиво произнёс Кутайсов день спустя, любовно глядя на сидевшую напротив него фрейлину. — Ай-яй-яй! Однако всё это некрасиво получилось...
— Как вас прикажете понимать, Сергей Алексеевич? — удивилась мадемуазель Васильчикова. — О чём же вы раньше думали?
— То есть?
— Кто на том самом катке целовал мне руки и говорил, что я прелестна, как Снегурочка? Кто пылко утверждал, что от моей свежей прелести у него кружится голова? Кто горько сожалел, что владеет всего лишь пером, а не кистью, поэтому может запечатлеть мой образ для потомства только с помощью фотографического аппарата?
— Гм! — Журналист был весьма польщён тем, что его флиртующая болтовня так хорошо запомнилась собеседнице. В значительной мере это означало, что он ей весьма небезразличен да и горячие упрёки свидетельствовали о том же самом.
— И что же теперь, — продолжала фрейлина, глядя на него сердитыми, но от этого чертовски очаровательными глазами, — вы сожалеете, что я отвергла женатого человека, который к тому же намного меня старше?
— О нет, нисколько не сожалею, что отвергли, но мне немного жаль отвергнутого.
— Вот как? А я уж подумала, что вы посоветуете позвонить господину Винокурову и назначить ему новую встречу.
— Ни за ню и жизни я не дам вам такого совета! Давайте лучше выпьем за нашу собственную встречу! — И Кутайсов поднял бокал с шампанским. Они сидели за столиком в общем зале одного из самых шикарных ресторанов города «Вилле Родэ», залитом ярким светом хрустальных люстр, где публику развлекали румынские скрипачи в красных фраках, наигрывавшие томные и страстные цыганские мелодии.
Если Кутайсов был одет в элегантный серый костюм тройку, то на его спутнице было не менее элегантное голубое платье с небольшим декольте, дополненным голубой ленточкой на шее. Вдвоём они составляли красивую пару, и, хотя никто из них не говорил об этом вслух, оба мысленно сознавали это и втайне радовались.
— А я вчера видела последний номер «Сатирикона» с вашей карикатурой, — отпив шампанского и немного успокоившись, заявила Елизавета.
— И как она вам показалась?
— Очень забавно.
— Рад слышать, — благодарно улыбнулся журналист, которому и самому нравилась его последняя шутка. В своей карикатуре он спародировал бесчисленные рождественские открытки, которые сейчас, в канун Нового года, огромными тиражами печатали все российские издательства. На его собственной открытке, под неизменными виньетками, еловыми лапами и ангелочками, была изображена компания пьяных мужиков, чья профессия не оставляла сомнений, поскольку каждый из них в одной руке держал бокал, а в другой — сапог или сапожную колодку Помимо надписи: «Новогодние поздравления обществу трезвости», имелась и подпись — «Артель сапожников».
В этот момент всеобщее внимание привлёк длинный и худой поэт-декадент в чёрном фраке с увядшей белой розой в петлице. Он встал из-за стола и принялся на потеху публике громко декламировать своё стихотворение с претенциозным названием «Властелин мира». Поскольку смолк даже оркестр, какое-то время поневоле пришлось внимать этим виршам, исполняемым в обычной для поэтов данного направления манере — с завыванием и размахиванием руками:
