— Да ладно тебе, Серёга, — произнёс Распутин с притворным добродушием, — ваше дело молодое, что я не понимаю? — Обернувшись назад, он поискал глазами Николишина и поманил его своим заскорузлым пальцам. Когда тот послушно подскочил ближе, «старец» отвернулся от Кутайсова, обнял Семёна за плечи и доверительным тоном, как ближайшему другу, громко сказал: — Обидели меня, Сенька, кровно обидели! И кто это сделал... — Он злобно глянул на журналиста. — Лучшие друзья это сделали! Но да Господь прощать велел, а потому и я прощаю. Пойдём-ка теперь, выпьем с тобой как следует...
Насколько тяжело Кутайсову далась эта сцена, он понял уже после того, как проводил взглядом уходившего и что-то бурчавшего себе под нос «старца», после чего наконец-то опустил руку вдоль бедра, перестав ощупывать вспотевшей ладонью лежавший в кармане миниатюрный браунинг[37].
Зато какой же восхищённо-благодарным взгляд ему подарила мадемуазель Васильчикова! Это был не просто взгляд, а самое откровенное обожание и самое недвусмысленное обещание или, как любили говорить в эпоху бурного развития первого российского капитализма, любовный кредит, который оставалось только обналичить.
Тем же вечером Ольга весьма равнодушно выслушала рассказ о скандале в «Вилле Родэ», которым её поторопился обрадовать изрядно пьяный супруг. Более того, она выставила Семёна из спальни, едва он начал заплетающимся языком нести несусветную чушь, вроде:
— Вот ей-то, дура ты эдакая, он и подарит ту самую брошь, что украл у тебя на балу!
Оставшись одна, Ольга вернулась в постель и вновь взяла с ночного столика лежавшее там письмо, присланное в конверте, украшенном золочёным императорским гербом.
«Божественная и наипрекраснейшая Ольга Семёновна! — писал ей старший сын великого князя Александра Михайловича. — Извините за высокопарный тон, но ваша поразительная красота подействовала на меня столь сильным образом, что с момента нашего знакомства я ни о чём не могу думать, кроме вас и нашей будущей встречи. Никогда в жизни я ещё никого не любил, поэтому прошу вас отнестись к моему выспренному признанию снисходительно...»
Да, намечавшаяся интрига с юным членом императорской фамилии обещала быть гораздо интереснее, чем самый заурядный адюльтер с каким-то там журналистом!
— Неужели всё было именно так, как вы говорите? — с горечью вопрошал великий князь Александр Михайлович. — И господин Мурав... то есть Морев застрелил этого жалкого Щеглова из ревности к их общей любовнице?
— Именно так всё и было, — самым официальным тоном подтвердил бурский, которого сильно тяготил этот разговор. — И ваше высочество держит в своих руках «Современное слово», где подтверждаются мои слова.
Он, разумеется, не стал упоминать о том, что газетная статья была написана по его собственному заказу не кем иным, как его молодым приятелем Кутайсовым, который охотно согласился посодействовать в затеянной следователем интриге. Как же тяжело и неприятно лгать, даже если делаешь это ради спасения великой державы!
Великий князь выглядел настолько расстроенным, что Макар Александрович поневоле дивился: неужели его собеседник действительно возлагал большие надежды на мерзавца и уголовника Морева или же тот сумел его так сильно загипнотизировать? А ведь в государственных делах Александр Михайлович отличался не просто здравомыслием, но мог смотреть на много лет вперёд! В своё время, узнав об успешном перелёте французского авиатора Блерио через Ла-Манш, великий князь не только сделался поклонником летательных аппаратов тяжелее воздуха, но и раньше кого бы то ни было понял их значение для предстоящей общеевропейской войны. После этого он решительно взялся за дело создания русской военной авиации, для чего организовал совершенно беспрецедентную для самодержавной монархии акцию.
Дело в том, что в руках великого князя находились два миллиона рублей, которые после окончания несчастной для России войны с Японией, лишившей её флота, были собраны по всенародной подписке для постройки минных крейсеров. Александр Михайлович обратился в редакции крупнейших русских газет, чтобы те, в свою очередь, провели опрос среди своих читателей — не станут ли они возражать, если эти два миллиона будут израсходованы не на восстановление флота, а на закупку аэропланов? Вскоре он получил множество откликов, выражавших единодушную поддержку этой затее, после чего заключил торговое соглашение с Блерио и Вуазеном — и работа закипела. Французы прислали аэропланы и своих инструкторов, а великий князь построил под Севастополем аэродром и организовал лётную школу для офицеров-добровольцев. Правда, при этом проявил некоторую нескромность, назвав этот аэродром споим именем — Александро-Михайловский.
