Как назло, я слегка подвернул ногу, а потому стал прихрамывать и отставать. Однако они были настолько увлечены своей яростной перепалкой, что ушли вперёд, даже не заметив моего отсутствия. Мы двигались по извилистой тропинке, спускаясь с горы вниз, и в какой-то момент я потерял их из виду, зато отчётливо слышал громкие, возбуждённые голоса. И вдруг всё разом стихло. Опасаясь, что произошло нечто непредвиденное, я поспешно заковылял вперёд и, едва обогнув скалу, увидел совершенно дикое зрелище.
Морев держал Ульянова за горло и яростно тряс с такою силой, что тот побагровел и начал задыхаться.
«Откажись от своих слов, мерзавец, или я немедленно сброшу тебя вниз!» — сквозь зубы повторял он, явно не соображая того, что бесполезно требовать от противника каких-либо признаний, сдавливая ему при этом горло.
Я не успел ничего сделать, когда с другой стороны тропинки появилась молодая женщина, которая сразу же обрушилась на Морева, схватила его за руки и закричала: «Оставьте же его, сумасшедший!»
Я был так потрясён, узнав в этой женщине Оксану, что бросился назад и спрятался за скалу. Неистовое волнение в тот момент заставило меня совершенно забыть о судьбе Ульянова. И то, что тогда он остался жив, — целиком заслуга вашей отважной жены, Денис Васильевич.
Винокуров взглянул на собеседника, почувствовав необычную интонацию в его голосе. Ему хотелось задать очень важный вопрос, но он тоже разволновался, как человек накануне открытия тайны, которая в состоянии повлиять на всю его дальнейшую жизнь.
— Я понимаю, о чём вы хотите, но не решаетесь спросить, — после недолгой паузы заявил Карамазов. — Не знаю, Денис Васильевич, наверняка ничего сказать не могу! Да, Морев — человек крайне вспыльчивый и злопамятный. Возможно, что во время ещё одной случайной встречи с Оксаной он внезапно вспыхнул и... В подобные минуты он себя просто не контролирует. У меня есть лишь косвенное свидетельство того, что он мог быть убийцей вашей жены.
— Какое же?
— В тот день, когда весь кантон, охая и качая головами, обсуждал печальную новость о падении молодой женщины со скалы, Морев, напротив, был особенно оживлённым и даже радостным — я сам это видел...
Они дошли до конца Английской набережной, повернули обратно и остановились возле Николаевского моста. Денис Васильевич уныло молчал, да и его собеседник выглядел не лучше Ссутулившись, втянув голову в плечи и глядя себе под ноги, Карамазов и производил впечатление совершенно потерянного человека.
— Вы, случайно, не помните, — вдруг спросил он, — какой поэт написал такие строки:
— Я никогда ничего подобного не читал и не слышал, а память у меня хорошая.
— Удивительно. Неужели это я сам сочинил? Вот уж не подозревал у себя подобных талантов... Но нет же, не может быть… — грустно пробормотал Карамазов — Впрочем, всё это пустое… Вы ничего не хотите сказать мне на прощание?
— А чего, собственно, вы от меня ждёте?
— Но вы хоть не держите на меня зла?
— За что? — И Денис Васильевич криво усмехнулся. — К счастью, вы вовремя увлеклись теософией, но на смену вам пришли новые злодеи!
— Как ваша голова, почтеннейший Макар Александрович? — сочувственно поинтересовался Кутайсов, входя в кабинет следователя. — Кстати, с этой белой повязкой на лбу вы похожи на раненого паладина.
— Какой ещё, к чёрту, паладин! — скривился следователь, указывая посетителю на стул. — Я уже слишком стар, чтобы сносить удары револьвером по макушке.
— Очень болит?
— Ещё бы. А ты с чем пожаловал? — И следователь мельком глянул на свёрток в руках у журналиста. — Опять эта проклятая рукопись?
— Совершенно верно.
— Судя по всему, мы с тобой являемся главными и единственными читателями сочинений этого злодея. Что на этот раз?
— Новое озарение!
— Везёт же тебе на подобные штуки! При этом даже по голове стучать не надо...
— Иронизируете?
— Завидую. Ладно, что ты там опять придумал? — И Макар Александрович с нескрываемым любопытством приготовился слушать.
— А вот что... — И Кутайсов не спеша развернул рукопись. — Но для начала вновь небольшое отступление. Ну, не кривитесь, господин следователь, я же не просто так болтаю! Дело в том, что любой начинающий автор, он же графоман, устроен весьма простым образом, поскольку следует элементарному правилу: «Что вижу или испытываю — о том и пишу».
— Ты же, помнится, признавал его неплохим писателем?
— Да, но в потенции, когда набьёт руку и приобретёт необходимые профессиональные навыки.
— Вот посадим его в острог, а потом оттуда выйдет новый Достоевский, — усмехнулся Макар Александрович. — Ладно, что дальше?
