Я погрешил бы против истины и вежества, если бы не принялся с жаром доказывать, что в России смешного ничтожно мало по сравнению с тем, что восхищения достойно. Но немного погодя, завоевав её милостивое расположение, я рискнул упомянуть и то, что мне не слишком понравилось.
— В России уважительно относятся только к тем, кого нарочно пригласили, — сказал я, — зато тех, кто прибыл по своей охоте, ни в грош не ставят. Возможно, вы и правы, хотя иностранцам это кажется обидным. Кроме того, я обратил внимание, что образованные русские знают, читают и славят одного только Вольтера и, прочтя всё сочинённое им, полагают, что стали столь же учёными, как их апостол. Я же, напротив, убеждал их, что надо читать книги, из коих сам Вольтер черпал премудрость, и мёда, возможно, они узнают больше него. «Не приведи Господь, — сказал мне в Риме один мудрец, — оспаривать человека, который прочёл только одну книгу». И это тем более верно, что даже великие допускают непростительные промахи, примером чему является Жан Жак Руссо, заявивший, что русский язык есть испорченный греческий.
— А что вы скажете о русских нравах? — поинтересовалась государыня.
— О, россияне очень гостеприимны. В их душах нет такой скверны, которая бы понуждала заявлять нежданным гостям: «Мы уже пообедали, а вы припозднились». Зато в большинстве своём они суеверней всех других христиан. Между обеими сектами — я имею в виду Римскую и Греческую церковь, — имеются целые нагромождения лжи и лицемерия, а различия совершенно пустые. Так, мы в Римской церкви крестимся слева направо потому, что произносим spiritus sancti[17] а вы, полагая, что нельзя произнести имя Божье, не предварив его хвалебным эпитетом, говорите «агиос пнеума»[18] и креститесь в обратном порядке. Палку у вас настолько почитают, что верят, будто она способна творить чудеса, а без битья ни слуга не будет вам служить, ни жена любить. Простота нравов позволяет всем вместе мыться в бане, однако та же простота порой проявляется в откровенном зверстве. Мне, например, очень запомнился такой случай: на Крещенье детей крестили прямо в Неве, окуная их в прорубь. Случилось в тот день, что поп, совершавший обряд, выпустил ребёнка из рук и тот мгновенно ушёл под воду. И что же последовало дальше? «Давайте другого», — совершенно невозмутимо сказал он, в то время как мать и отец выражали свою радость по поводу того, что их младенец немедленно отправится в рай, и только что не благодарили священника, равнодушно утопившего их дитя. Чего же стесняться вида обнажённого тела, коли так равнодушен к его жизни!
От себя замечу — уже тогда я знал, что сама государыня этим равнодушием не отличалась и даже приказала учредить приюты для незаконнорождённых детей, которых, в противном случае, ждала жестокая смерть. Видимо, поэтому моё последнее замечание пришлось ей по вкусу и, ободрённый её ласковым вниманием, я решился заметить следующее:
— Не было бы деянием, достойным Вашего Величества, принять григорианский календарь? Даже протестанты уже с тем примирились, и при таком всеобщем согласии Европа дивится, что старый стиль ещё существует в стране, где государь есть явный глава Церкви и имеется Академии наук. Многие полагают, Ваше Величество, что бессмертный Пётр, повелевший считать год с первого января, повелел бы заодно отменить и старый стиль, если б не счёл необходимым сообразовываться с англичанами, способствовавшими процветанию торговли в вашей обширной империи. Однако Англия четырнадцать лет назад отбросила одиннадцать последних дней февраля и выгадала на том несколько миллионов.
— Но на всех письмах, — возразила мне императрица, — что отправляем в чужие страны, и на всех законах, могущих для истории интерес представлять, мы, подписываясь, ставим две даты одну под другой, и все знают, что та, что на одиннадцать дней больше, по новому стилю даётся.
— Однако что касается Рождества...
— Только в этом Рим и прав, ибо мы, вы верно хотите сказать, не празднуем его в дни зимнего солнцеворота, как должно. Позвольте вам заметить, что это сущая безделица. Лучше допустить сию небольшую оплошность, чем нанести подданным моим великую обиду, убавив на одиннадцать дней календарь и этим лишив дней рождения или именин два или три миллиона душ. В голос, конечно, никто сетовать не будет, сие здесь не в чести, но на ухо друг другу станут твердить, что я в Бога не верую и по своему неслыханному тиранству убавила всем жизнь на одиннадцать дней. Столь глупая, смехотворная хула отнюдь меня не рассмешит, ибо у меня найдутся и более приятные поводы для веселья.
— И всё-таки смею заметить, что такие оплошности могут служить основой как для серьёзных затруднений, так и для самых водевильных недоразумений.
— Так воспользуйтесь этим, любезный господин Казанова, и сочините подобный водевиль для моего придворного театра. Нам так не хватает хороших пьес, что порой мне приходится самой браться за перо.
— Вы, Ваше Величество, действительно хотите, чтобы я написал для вас пьесу?
— Да, и очень надеюсь, что она будет презабавной.
