Сам Александр Михайлович проявил себя в той войне наилучшим образом. В феврале 1904 года по просьбе своего царственного племянника он взялся за организацию так называемой крейсерской войны. Для этого он создал пиратскую эскадру, вооружив несколько гражданских пароходов крупнокалиберной артиллерией и посадив на них экипажи из опытных военных моряков. И первый же рейд в Красное море оказался крайне успешен — русским морякам удалось захватить караван из двенадцати судов, нагруженных огнестрельными боеприпасами и направлявшихся в Японию. Но дальше произошло нечто вопиющее: Лондон и Берлин засыпали Санкт-Петербург телеграммами, протестующими против «небывалого акта пиратства, способного вызвать международные осложнения», как вы разился германский император Вильгельм II.
И напрасно Александр Михайлович отчаянно доказывал своему племяннику и его министрам, что великая держава имеет полное право перехватывать контрабанду, адресованную её противнику, и что война — это не обмен любезностями между дипломатическими канцеляриями. Николай II приказал освободить задержанные суда и распустить эскадру.
— А генерал Трепов чего стоит! — продолжал горячиться великий князь. — Помните, знаменитый анекдот, случившийся во время похорон самого благородного и несчастного из наших государей?
Макар Александрович кивнул, поскольку в своё время об этом анекдоте знал весь Петербург. Когда гроб императора Александра II вынесли из Казанского собора, погребальная процессия двинулась через Литейный мост и Петропавловский собор. Вдоль всего Невского проспекта стояло войсковое оцепление. Заметив приближение катафалка, один молодой ротмистр громко скомандовал своему эскадрону: «Смирно! Голову направо, смотри веселей!» И этот лихой болван впоследствии стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга!
— Впрочем, — не унимался великий князь, — наслушавшись всевозможных славословий в свой адрес, которых было особенно много в сей год празднования юбилея династии, государь окончательно утратил критический взгляд на существующий порядок вещей, доверяясь теперь даже не советам родственников, а такому дикому проходимцу, как Распутин!
— Но что же делать?
— Как что? Если нет возможности уповать на мудрость земных владык, остаётся уповать на владыку небесного! О, мне известно, что вы человек нерелигиозный, да и сам я не слишком высоко ценю нашу Православную церковь из-за её мрачных обрядов и весьма нахрапистого клерикализма. На всю жизнь я запомнил тот случай, когда меня, двенадцатилетнего подростка, привели в Иверскую часовню, чтобы приложиться к чудотворной иконе. Эта процедура считалась и до сих пор считается священным долгом каждого члена императорской фамилии, проезжающего через Москву. Множество народу, тяжёлый запах свечей, громкий голос дьякона — во всём этом было так мало святости и так много самого мрачного язычества, что мне показалось невозможным, чтобы Господь Бог захотел посетить столь ужасное место. А после целования мощей у меня к тому же ужасно разболелась голова. Я до сих пор полагаю, что нельзя почитать Господа так же, как это делали наши полудикие предки!
— Совершенно согласен с вашим высочеством.
— Рад слышать. Однако я заговорил об этом совсем не случайно.
Гурский вопросительно посмотрел на собеседника, интуитивно почувствовав, что разговор постепенно приблизился к тому, ради чего его и пригласили.
— Скажите честно, Макар Александрович, — проникновенно спросил великий князь, внимательно глядя в глаза собеседника, — у нас никогда не было таких моментов, когда вам хотелось поверить в существование загробной жизни, реального существования духов умерших и возможности общения с ними?
Следователь пожал плечами. Он действительно не верил в духов и уж тем более — в их возможность влиять на земные дела. Более того, если когда-нибудь его собственная душа устремится в вечность, то ему совсем бы не хотелось, чтобы какой-нибудь полоумный маг то и дело выдёргивал её из этого блаженного состояния ради решения сиюминутных земных дел. Да неужели в горних мирах не существует более важных забот?
— Однажды мне приснился бежавший из острога преступник, — с лёгкой улыбкой заявил Гурский, — однако, сколь я ни силился, мне так и не удалось понять из этого сна, где именно он теперь пребывает.
— Иронизируете? А вот я недавно видел во сне дух Казановы и даже побеседовал с ним по-французски. Более того, дух сообщил мне, что в своё время гостил в этом самом дворце, который во времена Екатерины Великой принадлежал одному из её фаворитов — графу Панину. Представьте себе, что после этого я специально навёл справки — и всё оказалось в точности так!
Второй раз за последнюю неделю Макару Александровичу довелось услышать имя знаменитого итальянского любострастника, что заставило его насторожиться, сразу вспомнив разговор с Винокуровым о потерянной броши. И его настороженность ещё более возросла, когда он услышал следующую фразу:
