Не думая уже ни о чем и не до конца сознавая, что именно он планирует сделать, Стен поднял меч, принадлежащий епископу. Эйд выронил его, и теперь это оружие, словно знак судьбы было у самых ног безоружного Стена. Тяжелый двуручный меч, как родной лег в руку воина. И становясь в боевую стойку, он был готов начать.
Змей тем временем вновь начинал движения, отходя от удара и готовый вновь крушить.
«Ричард, отпускай его».
Юный заклинатель сверкнул черными глазами, будто предчувствуя что-то по-настоящему особенное, однако цепи убрал.
Змей вздрогнул, получив свободу, и тут же повернул свою зловещую голову в сторону Стена. Команда все же работала. Все, даже раненый почти бездыханный Эйд теперь наполняли Стена энергией, но она, казалось, не могла проникнуть в него, создавая внешний покров света, озаряющий мечника и его оружие.
Тем временем огни спирали почти угасли.
Тьма в лице этого неистового монстра безошибочно определила врага и по решительному взгляду Стена точно знала, что уйти ей не удастся, если не обойти этого экзорциста с глазами чудовища.
Змей зарычал, выдыхая черное зловоние прямо Стену в лицо, подобно ответу на его решимость. Огни погасли. Повисла Тьма.
Только Стена она словно огибала. Он не чувствовал ее ни вокруг, ни в своем сердце, будто был неприкасаемым для этой силы. Легко скользнув в сторону, он промчался по телу змея, буквально стрелой и вонзил меч ему в голову. Но зверь не пал так просто, он взвыл, зарычал, стал старательно сбрасывать с себя экзорциста, но все было тщетно. Опустившись на одно колено, Стен держал меч одной рукой, вгоняя его все глубже в материальную форму Тьмы. Другой же рукой он вцепился в шкуру, и с помощью сияния так заметно покрывшего его, буквально вонзался пальцами в эту Тьму.
Змей неистовствовал, но от руки смелого, можно даже сказать безумного экзорциста, постепенно разбредались письмена. И чем больше они разрастались, тем сильнее змея в этой тьме прибивало к полу, словно он тяжелел. Вот только гнев его лишь усиливался, и Темные волны подле него сгущались. Змей терял свою форму, но письмена не давали ему сбежать.
Теперь все видели, какое безумство задумал Стен. Те печати, что теперь сползали с тела тьмы и рисовались дальше в воздухе, были известны всем. Печать Лоре-Дана — так они звались. Все знали их, но никто кроме их создателя не мог отважиться на их создание. Тот, кто один раз использовал эту печать, пал, завершив ее, при том, что его питали десять его товарищей. Лоре-Дан — один из известнейших паладинов древности был равновелик как в битве, так и в умении творить чары. Он и придумал способ изгонять Тьму своей лишь волей. Однако по закону битвы Света и Тьмы, эти две противоборствующие силы встречаются лишь в сердце человека. Лишь человеческая натура могла соединить два этих мира.
Спокойный размеренный Свет, будучи самой Жизнью и Миром, никуда не спешит. Он мирно протекает в своем естественном проявлении, не тронутый ничем. Он не стремиться к Тьме, не избегает ее, не страшиться и не борется с ней. Он неуязвим для Тьмы.
Тьма же в своей неистовой пляске, в нервном поиске ответов, в боли и страхе постоянно мечется, сама не зная чего желает. Она рвется, причиняя сама себе боль и стремиться разрушать. Она могла бы закрыть собой весь Свет, но она боится его, она не понимает, что его покой это не презрение. Но лишь сердце человека соединяет размеренный ход жизни Тьмы и покой Света, а значит, лишь сердце может стать вратами. Обычно Тьму изгоняют через то сердце, сквозь которое она проникла, даже если оно перестало биться. И лишь печать Лоре-Дана могла изменить этот закон, изгнав живую Тьму через собственное сердце. Стен намеревался сделать именно это.
Впуская Тьму в самого себя, утягивая ее из мира, он превращал себя самого в поле битвы, где Тьма сражалась за неведомую мечту, в которой нет боли. Подобная иллюзия была самой страшной для его болезненного сердца. Он мог бы потерять спокойное смирение и свою мудрость, отдаваясь этой мечте и вместе с Тьмой начать бессмысленный поиск забвения. Но Стен не был тем, кем привык быть. Его сердце билось иначе. Его боль была холодной, будто небрежное касание льда. Усталость казалась дуновением ветра, а яркий свет лишь искрой. Черные глаза сияли. Кожа переплетала на себе оба узора. Свет рисовал на нем письмена печатей. Тьма узоры своей жизни. А Стен не понимал, что медленно опускаясь на каменный пол часовни, и поглощая остатки змея, он наливался мощью, которую не знал прежде.
Когда все закончилось, а его ноги вновь коснулись пола, он не мог уже объяснить, как смог сделать все это. Открывал ли он врата? Закрывал ли он их? Была ли в нем еще Тьма? Был ли он Стеном? Ничего этого он не знал. Он чувствовал лишь легкость, некую невесомость, которая уносила его куда-то прочь.
Ему лишь виделась та усмешка Ричарда, что не так давно его напугала. Теперь она казалась ему родной и естественной.
Была в мире Тьма куда большая, чем эта беснующаяся мелочь — он точно знал это, запоздало понимая, что падает на каменный пол, под испуганные крики своих товарищей.
