Они сели за массивный письменный стол, покрытый несколькими документами и старой картой России. На столе стояла рамка с выцветшей фотографией. На ней трое молодых мужчин в форме императорской армии: сам Михаил Александрович, отец и дядя Александра. Фотография была сделана ещё до Первой русской революции.
— Не представите меня своему подчинённому? — спросил Александр.
— Племяннику! — поправил Михаил Александрович.
Александр резко поднялся со стула, потрясённый услышанным.
— Цесаревич Алексей! Вас совсем не узнать. Вы так выросли… — Александр явно растерялся: он представлял себе эту встречу совсем иначе. — Вы теперь Косыгин?
— Всё так! И тоже попрошу без регалий. Я их никогда не любил. Для вас я просто Алексей, — ответил бывший цесаревич, улыбаясь ослепительной улыбкой. Его ясное, доброе лицо, зачёсанные назад тёмные волосы, голубые глаза и слегка растопыренные уши составляли живой портрет сына последнего императора. — Очень рад, что вы смогли приехать.
Они пожали друг другу руки и вместе сели за стол.
— Столько всего хочется обсудить… — Александр оглядел Михаила Александровича и Алексея. — Наверное, будет неправильно, если я начну задавать вопросы… Но я не могу не спросить, как спаслись вы, Алексей.
— Всё в порядке, мой друг, — заверил Михаил Александрович. — Теперь у нас есть время, чтобы рассказывать друг другу истории. Мы с Алексеем расскажем нашу, а вы свою. Дела, думаю, пока могут подождать.
Александр поглядел на Михаила Александровича и кивнул. Время теперь действительно было в их распоряжении. Ничто и никто не торопил их.
Они расселись у стола, и Михаил Александрович попросил принести чаю. Когда чайник и скромные угощения были поданы, он начал свой рассказ:
— После прихода к власти большевиков я попросил Ленина разрешить мне остаться в стране и проживать как обычный гражданин новой республики. Такое согласие я получил. Однако прожил в этом статусе недолго. В марте восемнадцатого года меня выслали в Пермь.
Александр удивлённо посмотрел на собеседника, но не перебивал.
— В ссылку со мной отправился мой друг Николай Николаевич Джонсон. По прибытии выяснилось, что нам не разрешили жить в одном городе. Правда, этот запрет вскоре сняли. Однако спокойной жизни не получилось. Сначала нам разрешили передвигаться по городу свободно, но уже в мае над нами установили надзор местного ЧК.
Михаил Александрович сделал паузу, отпил чай и продолжил:
— Всё это продолжалось меньше месяца. В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня нас с Джонсоном схватили и увезли в лес. На мой вопрос о том, кто отдал приказ, местные чекисты лишь смеялись и плевали нам в лицо, заставляя копать друг другу могилы. Это были глупые, но слишком уверенные в себе люди, получившие власть в руки благодаря оружию.
— Но вы спаслись, — тихо произнёс Александр.
— Да. Спасение пришло в самый последний момент. Орден не оставил своего члена в беде. Наши люди, рискуя жизнями, вытащили нас из Перми.
Он ненадолго замолчал, будто снова переживая те события, и затем продолжил:
— Далее моя история не такая интересная. Я сбежал в Монголию, где жил до двадцать четвёртого года. После смерти Ленина, через старых армейских друзей, которые к тому времени уже служили советской власти, я смог выйти на Сталина. Личная встреча с ним стала переломным моментом: мне удалось договориться о восстановлении русской части Ордена «Возрождения».
Александр смотрел на старого друга, пытаясь осмыслить, через что ему пришлось пройти. Михаил Александрович теперь жил под властью тех, кто уничтожил его семью и страну, за которую он проливал кровь на фронтах Первой мировой войны. Но ради Ордена, ставшего для него делом всей жизни, он готов был идти на любые жертвы. Ведь Орден — превыше всего.
— Конечно, было трудно, но за эти прошедшие восемь лет мы достигли большого прогресса. Новое правительство даже оказывает финансовую помощь, — закончил свой рассказ Михаил Александрович. Грустная улыбка мелькнула на его лице, и он на мгновение задержал взгляд на Алексее.
Бывший цесаревич поднял стакан с горячим чаем, его тонкие пальцы легко держали серебряный подстаканник. Он отпил немного и начал рассказывать свою историю, совсем другую — тихую, но полную горечи.
— За день до расстрела к нам в дом пустили священника с сыном. Они сказали, что отец просто хочет помолиться с нашей семьёй. Священник около часа говорил с отцом за закрытыми дверями, а затем пригласил меня и своего сына для беседы.
Алексей сделал паузу, его взгляд задержался на блестящей поверхности стола. Затем он продолжил:
— Батюшка попросил нас с Богданом — так звали его сына — поменяться одеждой. Он сказал, что меня выведут из дома. Охрана ведь даже не знала, как я выгляжу, они и батюшку-то видели лишь на фотографии. Священник объяснил, что в течение нескольких дней он попытается спасти остальных, но… — Алексей замолчал, его голос дрогнул.
Тишина нависла над комнатой. Судьба, постигшая его семью в доме Ипатьева, до сих пор отзывалась в его сердце невыносимой болью. Единственным звуком был ровный ход больших старинных часов, стоящих в углу кабинета.