— Согласен, мой государь. — Кайло понятия не имел, о чем идет речь, но, разумеется, готов был согласиться с любыми словами своего хозяина.
А Малагон, мгновенно обретя обычную сдержанность, резко повернулся и полетел, казалось почти не касаясь пола, обратно в свои покои.
— Рядовой Партифан! — Он, словно передумав, вдруг повернул назад.
— Да, мой государь?
— Передай, чтоб готовили «Принца Марека» к отплытию. Мы выйдем в море через два дня на рассвете.
Кайло похолодел от ужаса. Если спросить у Малагона, куда он намерен послать корабль, злобный правитель прибьет его прямо здесь, в коридоре, и тело его будет валяться на полу рядом с телом Девара. Но ведь портовое начальство и капитан судна непременно его, Кайло, повесят, если он заявится к ним с таким приказом и не назовет конкретного пункта назначения.
Но Малагон явно был милостив к нему:
— В Ориндейл, рядовой Партифан. Скажи им, что мы поплывем в Ориндейл.
— Да, мой государь. — Рядовой Партифан не стал ждать, пока за Малагоном захлопнется дверь, и бегом бросился исполнять его поручение.
Марк Дженкинс замерзал. Он слишком быстро бежал все это время, и теперь наступал час расплаты. Перед глазами был какой-то узкий черный коридор, в котором плясали яркие желтые вспышки, и он понял, что вот-вот потеряет сознание. Он съел невероятное количество снега, стараясь избежать обезвоживания, и серьезно понизил этим температуру собственного тела. Остатки еды он прикончил еще накануне, и голод безжалостно терзал его внутренности. Больше есть снег было нельзя, и от наступающей дегидрации у него уже ломило все суставы. Он стал гораздо чаще спотыкаться и падать, пытаясь объяснять это тем, что просто очень устал, но в глубине души отлично понимая, что ему просто начинают отказывать ноги. Если он немедленно что-нибудь не предпримет, чтобы согреться, высушить одежду и вдоволь напиться воды, то вскоре упадет без чувств и тогда... уж больше никогда не поднимется.
Как же это он умудрился довести себя до такого состояния? Ах да, он же заблудился в этих чужих горах, в этом чужом мире — нет, не просто чужом, а совершенно чуждом, совершенно невозможном, фантастическом мире! Такого мира по всем правилам не должно было бы существовать вовсе. Что это, например, за тип, за которым он гонится и который без малейших усилий волочет на себе Стивена через любые горные перевалы?
Марк, собрав последние силы, заставил себя поднять одну ногу, потом вторую, снова и снова заставляя себя шевелиться, двигаться: «Подними ногу, сделай шаг, подними вторую и сделай еще шаг!»
От этих усилий он окончательно выдохся, даже мысли стали отрывистыми, короткими — он точно перебирал в уме старые черно-белые фотографии. Но время от времени наступал перерыв, когда исчезало все — мысли, образы, воспоминания, — и это было лучше всего. В такие моменты он мог пройти довольно много, думая лишь о том, что нужно поднять ногу и сделать шаг, и видел перед собой только странное мелькание каких-то бело-зеленых пятен.
Марк продолжал эту схватку с самим собой не потому, что верил, будто у него хватит сил, чтобы победить тех, кто пленил Стивена. Не верилось ему и в то, что он сможет пронести своего друга через весь этот лес обратно. Он давно уже смирился, понимая, что ни то ни другое для него не реально. Скорее он продолжал брести по этим следам в снегу потому, что ничего другого просто не мог придумать и не знал даже, как теперь спасти собственную жизнь. Продолжай двигаться или погибнешь. Это было очень простое, но вполне действенное заклинание, и Марк все время повторял его — особенно когда мысли в голове слишком уж быстро начинали разбегаться в разные стороны, оставляя вместо себя полную пустоту. Продолжай двигаться или погибнешь.
И он продолжал двигаться.
Ночь Марк провел, закопавшись в выпавший снег и прижавшись спиной к стволу упавшей сосны. Только ночь оказалась слишком длинной. Где-то уже перед рассветом догорел и потух его факел, словно вдруг кто-то задул его или та сила, что питала этот волшебный огонь, вдруг потеряла Марка из виду. Ему страшно хотелось пить, и он съел, наверное, пригоршней двадцать снега, хоть и понимал, что тело от этого еще больше остынет, а он израсходует остатки энергии, столь ему необходимой. Но не пить тоже было нельзя, и он все же решил пойти на риск, чтобы перед началом нового дня хоть как-то снабдить организм влагой.
Марк лежал и смотрел на проплывавшие в небесах незнакомые созвездия, которые еще в Роне, теплой ночью, старательно пытался нанести на карту. Вспомнил он и о том, как они с Бринн, обнявшись под одеялом, давали этим созвездиям имена. Одно из них Бринн назвала Рыбак, потому что оно действительно напоминало силуэт рыбака, забрасывающего сеть размером с полгалактики. Потом на севере зажглось еще одно созвездие, и Марк любовно окрестил его Тарзан, потому что оно походило на человека, который где-то между небом и землей раскачивается на лиане.
