— Таинственный и странный. Но я ему верю. Он сказал, что старался ослабить уверенность Саллакса... нет, не уверенность, а убеждения. В ту самую ночь, когда на тебя напал Малагон в обличье греттана. А вчера, когда я наконец добрался до вас, О'Рейли вдруг взял и исчез, сказав на прощание, что потерпел неудачу.
— Потерпел неудачу в чем?
— Не знаю. Возможно, он хотел, но не сумел спасти Гилмора.
— Но Саллакс Гилмора не убивал!
— Скорее всего, не убивал. Но, возможно, был заодно с убийцей. Помнишь, Гилмор говорил, что нас кто-то преследует от самого Эстрада? Возможно, именно этот человек его и убил.
Стивен кивнул и задумчиво сказал:
— Знаешь, два раза было так, что я просыпался задолго до рассвета и видел, что Саллакс крадучись возвращается в лагерь. Я, правда, тогда решил, что он просто по нужде в сторонку отходил.
— Вот сукин сын! — вырвалось у Марка, но эти слова так и повисли в воздухе. — И что же нам делать?
Он беспомощно посмотрел на Стивена.
— Попытаться ему противостоять, конечно.
— Отлично! Попытайтесь-ка противостоять мне!
В дверях стоял Саллакс с рапирой в руках. Марк быстро огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Комната была обставлена скудно, но под окном он заметил старый стул и, взяв его одной рукой за спинку, спросил:
— Но почему? — Пальцы его сами собой так и впились в деревянную спинку. — Ты же их вожак, ты же боролся за свободу Элдарна!
Стивен скатился с кровати и даже сумел устоять на ногах, но посох взять все же не решился, опасаясь, что Саллакс тут же ринется в атаку.
Глаза Саллакса вдруг наполнились слезами. Он закрыл за собой дверь, но рапиры при этом не опустил — кончик ее был направлен Стивену прямо в грудь.
— Ты был так нужен своей стране, Саллакс, — проговорил, запинаясь, Стивен, — ты был так нужен Роне, ведь столь немногие способны...
— А я не из Роны! — вдруг почти в полный голос выкрикнул Саллакс и гораздо тише прибавил: — Я родился в Праге. Мы оба с Бринн там родились.
Марк попытался воспользоваться этим неожиданным откровением:
— Да мне все равно, даже если ты родился в провинции Онтарио! Разве Прага, как и Рона, не страдает под гнетом Малагона?
Он видел, что Стивен медленно подбирается к посоху, но пока даже руку к нему не протягивает.
«Правильно, Стивен, молодец, — думал он. — Не стоит раздражать его понапрасну».
— Мои родители, добропорядочные пражане, держали в Саутпорте лавку, — начал Саллакс, и голос его сорвался. Овладев собой, он снова заговорил: — Они торговали корабельной оснасткой: стальными тросами, линями, крепительной планкой и тому подобным. Отец в детстве разрешал мне полировать бронзовые колокольчики, какие обычно вешают на юте. — Взгляд Саллакса стал мечтательным, губы тронула легкая улыбка — он явно вспоминал те счастливые времена. — Эти блестящие колокольчики отражали лучи утреннего солнца и те блики, что плясали на поверхности моря, и весь наш магазин пронизывали золотистые светящиеся нити. А мать вечно латала порванные паруса, и пальцы у нее были все в мозолях, потому что ужасно трудно протаскивать толстенную иглу сквозь плотную, свернутую в несколько рядов парусину. На плите у нее всегда стояло несколько котелков с горячим теканом, но я не помню случая, чтобы хоть раз кто-нибудь ей заплатил. «Каждый день человек должен бесплатно получать свою первую чашку текана», — повторяла она, но ей не платили за текан ни с утра, ни вечером, ни в какое-либо другое время суток. Нет, зарабатывали мои родители немного, но — имейте это в виду! — мы были счастливы, а в лавке у нас всегда толклась уйма народу.
Ни Марк, ни Стивен никогда не слышали от Саллакса столь пространных речей, и Марк уже хотел предложить ему положить рапиру и сесть поудобнее, когда ронец снова заговорил:
— Бринн играла в своей кроватке или на полу у очага. Когда погибли наши родители, она только-только начала вставать на ножки, и мне в течение нескольких двоелуний приходилось красть для нее молоко, пока она не научилась есть твердую пищу.
Теперь Саллакс уже не скрывал слез, то и дело вытирая мокрое лицо рукавом.
— Малагон тогда только пришел к власти. Со дня смерти его отца прошло всего несколько двоелуний, но мы уже почувствовали, что хватка Малакасии на горле Праги стала крепче.
Мои родители, собственно, против этого и не возражали, потому что любые суда — малакасийские, пражские и даже те немногие, что в те времена приплывали к нам из Роны, — всегда нуждаются в починке, пройдя сквозь шторма, бушующие в Равенском море во время каждого праздника Двоелуния. Так что дела у них в лавке шли хорошо. Я многому успел научиться у отца и чувствовал себя счастливым. Мне казалось, что так будет всегда, ведь я был тогда совсем мальчишкой пятидесяти двоелуний от роду.
— И что же произошло? — шепотом спросил Стивен, не сводя глаз с кончика рапиры, по-прежнему направленного ему в грудь.
