– И запас воды на завтра у нас есть. Ну, это на всякий случай. Если что.
Кнор молча накинула пальто, вышла на мороз и направилась к их домику. Лопахина и Вяземская дали указания остающимся дежурить ночью, попрощались с Никитой и последовали за подругой.
– Давай не сразу пойдем домой. Прогуляемся, сделаем кружок. Глядишь, за это время и Софа успокоится. – Вяземская с наслаждением вдохнула морозный воздух.
– Давай, ночь изумительная, – согласилась Лопахина. – Софа переживает. Она, хоть и говорит, что развод был неизбежен, все равно волнуется за Аню. Поэтому так и ведет себя. Не обращай ты на нее внимания.
– Не буду. Сама не пойму, что это я так взъелась на нее.
– Почему, все понятно. Леля, мы ушли из дома. Но не для легкой и красивой жизни в объятиях молодых любовников, не ради путешествий. И сейчас, когда каждая из нас что-то себе доказывает, любые обвинения воспринимаются очень болезненно. Поэтому ты так и рассердилась на Софу.
– Наверное. Я сама себе кажусь героем – это точно.
– Мы и есть герои. Героини. Кстати, ты обратила внимание?
– Аня и Никита?
– Скорее, Никита и Аня.
– Обратила. Ты думаешь, получится у них?
– Похоже, да. В конце концов, а мы на что? Поспособствуем.
– А как к этому отнесется Софа?
– Сначала плохо. Потом будет благодарить.
– Смотри, какой уютный у нас домик. И зима такая хорошая. И мы счастливые.
– Это почему?
– Все живы-здоровы. У нас есть дело, которое нам нравится…
– Ой, Леля! Главное, у нас есть будущее! Понимаешь, есть. И мы сами можем на него влиять! Леля, вот это главное…
– Да, да, – Вяземская стянула с головы шапку и стала стряхивать с нее снег, – а на следующей неделе я поеду в гости.
– Правильно, Юрий Петрович обещал гусей копченых, – рассмеялась Лопахина.
Подруги взошли на крыльцо, открыли дверь и тут же услышали резкий голос Софьи Леопольдовны:
– Вас долго ждать?! Чай уже остыл! А мне завтра, между прочим, рано вставать!
Каждая из них, находясь наедине с собой, непременно задавала себе вопрос: «Что заставило меня, женщину зрелых лет, с опытом, с семьей и обязанностями, так поступить? Что подтолкнуло меня к этому шагу? Не проще ли было попытаться договориться, уступить, смириться или бороться с тем, что уже имелось? С тем, что «нажито», приобретено, выстрадано? Не проще ли было цепляться за ту жизнь, которая оказалась уже налажена? И наедине с собой каждая них отвечала: «Нет». Каждая из них знала, что имеет право на то, что когда-то не успела сделать. Право на самостоятельные и независимые решения, которые порой невозможны, когда подстраиваешься под большую семью и ее обстоятельства. Каждая из них знала, что имеет право на надежду, уверенность в собственных силах и опыте. Не возникало ли у них чувство вины за то, что они бросили своих близких? Возникало, но гораздо неприятнее было иное. И Вяземская, и Лопахина, и даже независимая и резкая Кнор помнили то подспудное желание оправдать свои поступки, свои желания, движения души. Оправдать перед близкими, которые уже смотрели на них и чуть снисходительно, и чуть раздраженно.
Возраст – вот единственная и существенная причина, по которой эти женщины решились на такой шаг. Возраст, который не считается возрастом старческим, но в котором собственная востребованность уже так слаба и столько в ней снисхождения, а порой жалости.
Даже сейчас, когда такое распространенное и нелепое происшествие, как авария изношенных городских труб, могло повлиять на их работу, на их репутацию и уверенность в себе, они не жалели, что решились на подобные перемены.
Впрочем, у каждой из них были свои затаенные надежды. Лопахина, понимая, что семейная жизнь закончилась, иногда задавала себе вопрос: не ее ли вина в этом? И все ли она сделала, чтобы спасти брак? Зинаида Алексеевна мучилась бы еще очень долго, если бы однажды не нашла в себе мужества ответить: «А нужно ли спасать то, что вряд ли спасешь? И стоит ли цепляться за то, чего уже почти не существует?» Как только она сама себе так ответила, то тут же поняла, что только расстояние и время позволили ей быть с собой такой откровенной. Проживая с мужем под одной крышей, вряд ли бы она осмелилась на это.
Вяземская, женщина одинокая (дочь, внучки и зять – это совсем другая история), только здесь задумалась о прошлом. «Работа над ошибками» – так она про себя называла воспоминания о бурном романе с итальянским депутатом. «Дедушка Фрейд, ау! – усмехнулась она однажды. – Раз я называю это ошибкой, значит, об этом жалею. Значит, понимаю, что поступила неверно!» Ольга Евгеньевна действительно все чаще и чаще думала о том, как сложилась бы ее жизнь, выйди она тогда замуж, предпочтя собственные интересы интересам дочери. И все чаще Вяземская склонялась к тому, что ничего ужасного бы не случилось. И точно так же она любила бы внучек, а те – ее. «Почему я тогда так поступила? Неужели только из-за дочки? Мне ведь он нравился!» – пыталась разобраться в прошлом Вяземская и одновременно вспоминала немного нелепого и трогательного фермера Юрия Петровича.
– Брось! Это не твой фасон! – как-то обронила Софья Леопольдовна по его адресу.
