- Харэ злиться, Витек! Маэстро не тебя имел ввиду. Долбани ссанины лучше. Терпкая, пикантная, бля, - поморщился Ефрем, но тем не менее осушил бокал с желтой жидкостью до самого дна.
- Это вы сейчас, уважаемый артист, мочу конскую, трехлетней выдержки жахнули, - успокаивает хозяин.
- Хороша! Ядрёная, зараза... Но у моей подруги, признаюсь, вкуснее, - Ефремов занюхивает носком, который тут же снимает с разутой левой ноги.
Пахом идёт дальше: стягивает с себя семейные трусы в кислотный горошек, при этом не снимая штанов. Он просто расстегнул ширинку, пошерудил там рукой и, порвав трусы напополам, вытянул их из ширинки для того, чтобы только занюхать - назло Ефрему.
-Ты носком вонючим, а я трусняками прелыми, бля! Я - круче, видишь?! - Пахом ударил себя кулаком в грудь и поднёс к своим ноздрям рваные потные трусы.
- А у меня чьи ссаки были, Володь? - занюхав, Пахом, поинтересовался происхождением выпитого стакана.
- О, это давняя история... - Сорока начал вспоминать, - Это было давно... Ехал я в поезде. А там старый дед все никак в туалет по малой нужде не мог сходить. Не знал, как унитаз работает: на какую педаль надо нажимать, чтоб смыть. Короче, он не пошел в санузел. Он достал пустую бутыль из-под кефира из сумки, и сказал мне, чтоб я отвернулся. Затем достал свой длинный старый отросток и в горлышко опустил. Бутылка наполнилась. Он закрыл ее пробкой. И поставил под сиденье. Когда мы приехали, все пассажиры вышли наружу. Я думал про эту бутылку со старческими ссаками и вернулся. Бутылка осталась под сиденьем. Моча у деда была с белым осадком, напоминающим известь. Судя по всему, у него были камни в почках. Я прижал бутылку к сердцу и спрятал за пазуху. А старик тот забыл про нее. Зато я вспомнил. Я сохранил ее. Она лежала тридцать с лишним лет на моем чердаке, пока однажды я не достал ее. Я решил ее поставить к столу. Сегодня ты первым продегустировал этот сок. Ну и как вкус?
- Он просто чумовой, - Пахом рыгнул и, сунув два пальца в рот, выблевал все содержимое себе под ноги, запачкав штаны подозрительной зеленоватой жидкостью с густым коричневым осадком. Светлана Баскова не упустила возможности и подставила под струю пахомовской блевотины свой широко раскрытый рот. Затем вытошнило и её. Гей Германика подставила под двойной фонтан рвотных масс пустую салатницу. Салатница наполнилась до краев. Чавкавая, Герма-ника стала лакать, словно псина, содержимое салатницы. Глядя на это зрелище, блеванул теперь Виктор Пузо. Он блевал на Тину Чертополох, которая валялась в луже собственной мочи. Аннигилина Тухлянская морщилась и плевалась. Достав очередную голландскую марку ЛСД, она приклеила ее на язык, надела непроницаемые солнцезащитные очки для слепых и растворилась, ушла в небытие. Она стала медитировать и впадать в транс, попутно читая витиеватые апокалиптические стихи.
У Аннигилины была своя карликовая секта, состоявшая из фанатов её творчества. Которые выстилались перед ней ковром, всячески льстили и пели поэтессе дифирамбы. Каждое слово её, даже случайно обронённое, у них вызывал шквал оваций и приравнивался как минимум к божественной мудрости. Сама Аннигилина не любила, когда её сравнивали с божеством или богиней, утверждая, что она - существо иного порядка.
- Аннигилина, прочтите нам, пожалуйста, какой-нибудь ваш стих, - в один голос попросили гости.
Аннигилина нехотя достала из своей дамской сумочки бумагу формата А4 с напечатанным на ней текстом и выбрав первый попавшийся на глаза лист, перевернула его и медленно стала зачитывать, не отрывая своих глаз от текста:
Я - просроченный труп.
Я - помойная яма.
Я - кишащий червями
Смердящий кусок.
Бог настолько был глуп,
Что, не ведая срама,
Распивал своей желчи
Отравленный сок.
Я - удушье Палланика
С иглою Уэллша.
Надо мною склоняется
Старче Берроуз.
Истерия и паника
Мусорных кэшов,
Как букет на могиле
Из тлеющих роз.
Бог всегда был упорот...
От собственных трипов,
От флэшбэков сбежал он
В надежный приход,
В этот призрачный город
Сомнительных типов.
Плесневелых деревьев
Испорченный плод.
Гости дружно встали, апплодируя поэтессе с протухшей фамилией. Кто-то закричал "ура" и добавил "Это точно про меня!"
- Браво, Аннигилина! - толпа апплодировала и ревела от восторга.
- А прочтите еще какое-нибудь стихотворение! Ну пожалуйста...
- Ну ладно. Так уж и быть. Прочту, если вы настаиваете.
И поэтесса продолжила невыразительно и вяло читать по бумажке:
Взлечу буревестником вечной войны
Увижу, что мир - это огненный фронт.
На небе лик Гитлера вместо луны.
Он мне освещает лучом горизонт .
Я буду для вас мрачным пасмурным небом,
Свинцовыми тучами мертвой земли.
Христовою кровью, моисеевым хлебом,
Отравою для человеческой тли.
Я - гвозди, забитые в крышки гробов.
Я - черви, кишащие в сгнивших телах.
Диктатор, что вас превращает в рабов.
Мудрее, чем Будда, сильней, чем Аллах.
Я - петли тех виселиц, в которых повисли
Вы лишь для того, чтоб украсить престол.
Надежное средство от всех дурных мыслей -
Направленный в голову пушечный ствол.
Я - острое лезвие режущей стали.
Спасаю от тромбов, лечу варикоз.
