Понимание общества Среднего Востока как единого целого остается для нас главной целью. Только такие общества [как «наши»], которые уже достигли динамической стабильности, могут себе позволить думать о политике, экономике и культуре как о подлинно автономных сферах существования, а не просто удобных академических подразделах для изучения. В традиционном обществе, которое не разделяет кесарево и Божье, которое пребывает в постоянном движении, связь между, скажем, политикой и всеми прочими аспектами жизни – ключ ко всему. Например, жениться ли мужчине на четырех женах или на одной, поститься или нет, приобретать или уступать землю, полагаться на откровение или рассудок – всё это стало на Среднем Востоке политическими проблемами… Не в меньшей степени, чем сами мусульмане, новый ориенталист должен заново исследовать, какие могут быть в исламском обществе важные структуры и взаимосвязи[1020].
Тривиальность большинства примеров (четыре жены, соблюдение или несоблюдение поста и т. п.) направлена на то, чтобы показать всеохватность ислама и его тиранию. При этом
Если таков итог «сурового» направления в новом американском ориентализме, то «мягкое» направление подчеркивает тот факт, что традиционные ориенталисты дали нам основные представления об исламской истории, религии и обществе, но при этом «слишком часто довольствовались общим представлением о цивилизации на основе лишь нескольких манускриптов»[1022]. А потому новые регионоведы в противоположность традиционным ориенталистам рассуждают философски:
Исследовательская методология и дисциплинарные парадигмы не должны определять, что выбирается для изучения, они не должны ограничивать наблюдение. С этой точки зрения регионоведение считает, что истинное знание возможно только о том, что существует, тогда как методы и теории – это абстракции, которые организовывают наблюдения и предлагают объяснения в соответствии с внеэмпирическими критериями[1023].
Хорошо. Но
