В центральные исламские земли тут по определению не входят Северная Африка и Андалусия, а их история представляет собой упорядоченное движение от прошлого к современности. Поэтому в первом томе ислам – это географическое обозначение, хронологически и избирательно используемое так, как это удобно экспертам. Но ничто в главах, посвященных классическому исламу, не предвещает того разочарования, которое ожидает нас по мере приближения к «недавним временам», как их решили здесь именовать. Глава, посвященная современным арабским странам, написана без малейшего понимания происходящих в этом регионе революционных изменений. Автор принимает учительский тон и избирает открыто реакционный подход к арабам («Следует сказать, что в этот период образованная и необразованная молодежь арабских стран, со своим энтузиазмом и идеализмом, стала питательной почвой для политической эксплуатации и временами, возможно, даже того не сознавая, орудием беспринципных экстремистов и агитаторов»[1031]), подкрепляя это случайными фразами о ливанском национализме (при этом нам не сообщают, что увлечение фашизмом небольшой группы арабов в 1930-е годы заразило также и ливанских маронитов, которые в 1936 году основали «Ливанские фаланги» по образцу чернорубашечников Муссолини). «Волнения и агитация» – так описывается 1936 год: без какого-либо упоминания о сионизме, без упоминания понятий антиколониализма и анти-империализма, которым не позволено нарушать безмятежность этого повествования. Что же касается тех глав, где речь идет о «политическом влиянии Запада» и «экономических и социальных переменах» – ничего более конкретного, – они трактуются как вынужденная уступка исламу в его контактах с «нашим» миром в целом. Перемены в одностороннем порядке связываются с модернизацией, хотя нигде внятно не поясняется, почему следует столь очевидно игнорировать другие виды перемен. Поскольку предполагается, что единственные заслуживающие внимания отношения ислама – только с Западом, игнорируется значимость Бандунгской конференции, Африки или третьего мира в целом. Такое беспечное безразличие к трем четвертям реального мира отчасти объясняет удивительно жизнерадостное заявление о том, что «историческая почва расчищена [кем, для чего, каким образом?] для новых отношений между Западом и исламом… на основе равенства и сотрудничества»[1032].
В конце первого тома мы увязаем в противоречиях и трудностях, связанных с вопросом о том, чем же на самом деле является ислам, при этом никаких разъяснений по этому поводу во втором томе найти не удается. Половина книги посвящена рассмотрению периода с X по XII век в Индии, Пакистане, Индонезии, Испании, Северной Африке и Сицилии. И хотя в разделах, посвященных Северной Африке, отношение к исламу чуть отличается, там тоже в основном мы встречаем смесь профессионального ориенталистского жаргона с нагромождением сбивающих с толку исторических подробностей. Итак, после почти тысячи двухсот страниц непроглядного текста ислам предстает читателями как культурный собирательный образ, сравнимый с историей королей, сражений и династий. Во второй части второго тома этот великий синтез, наконец, завершается разделами о «Географическом положении», «Источниках исламской цивилизации», «Религии и культуре» и «Военном деле».
