В февральском номере Commentary за 1974 год опубликована статья профессора Гила Карла Элроя[1043], озаглавленная «Хотят ли арабы мира?». Элрой – профессор политологии и автор двух работ: «Отношение к еврейской государственности в арабском мире» и «Образы средневосточного конфликта». Это человек, который обязан «знать» арабов профессионально, эксперт в области создания имиджа. Его аргументы вполне предсказуемы: арабы хотят уничтожить Израиль, арабы сами признаются в своем ничтожестве (и Элрой нарочито обращается за подтверждением к египетским газетам, как будто египетские и арабские газеты – это одно и то же) и так далее с неослабевающим и односторонним рвением. Центральным моментом его статьи, так же как и в статьях других «арабистов» (синоним «ориенталистов»), вроде генерала Харкаби, которые специализируются на «арабском уме», является рабочая гипотеза (если убрать всю не относящуюся к делу чушь) о том, кто такие арабы на самом деле. Другими словами, Элрой должен доказать, что, поскольку арабы, во-первых, все как один склонны к кровавой мести, во-вторых, психологически неспособны к миру и, в-третьих, с рождения склонны к такому пониманию справедливости, которое на самом деле есть нечто прямо противоположное, им нельзя доверять, с ними нужно бороться так, как борются со смертельно опасной болезнью. В подтверждение своих слов Элрой приводит цитату из эссе Гарольда У. Глиддена «Арабский мир» (мы уже упоминали его в главе I). Элрой считает, что Глиддену «очень хорошо» удалось «уловить культурное различие между западным и арабским взглядом» на мир. Тут аргументы Элроя и Глиддена сходятся, поскольку арабы – безнадежные дикари, и поэтому этот авторитет в области арабского ума сообщает широкой аудитории, предположительно состоящей из встревоженных евреев, что им следует, как и раньше, быть начеку. И всё это он проделывает в академической манере, беспристрастно и объективно, опираясь на свидетельства, почерпнутые у самих арабов – которые, как он уверяет с олимпийским спокойствием, «решительно исключают… подлинный мир» – и из психоанализа[1044].
Можно попытаться объяснить эти утверждения, признав, что существует еще более неявное и сильное различие у ориенталиста и восточного человека: первый пишет, а второй выступает как предмет описания. Удел последних – пассивность, тогда как для первых – это власть наблюдать, изучать и так далее. Как сказал однажды Ролан Барт, миф (и те, кто его увековечивает) может изобретать себя непрерывно[1045]. Восточный человек представлен как неизменный, стабильный, нуждающийся в исследовании, нуждающийся даже в знании о самом себе. Никакой диалектики нет и не нужно. Есть источник информации (восточный человек) и источник знания (ориенталист), или иначе, автор и предмет его исследования, во всем остальном остающийся инертным. Взаимоотношения между ними – прежде всего вопрос власти, чему есть многочисленные примеры. Вот пример, взятый из работы Рафаэля Патаи[1046] «Золотая река – Золотой дороге»:
