Никогда еще законные вопросы и возражения не были столь обоснованны. Почему глава посвящена исламскому военному делу, в то время как на самом деле в ней обсуждаются (и небезынтересно, надо сказать) социологические аспекты некоторых исламских армий? Следует ли из этого, что существуют какие-то особые исламские методы ведения войны наряду, скажем, с христианскими? С тем же успехом можно было бы обсудить коммунистическое военное дело в противоположность капиталистическому. Какую пользу для понимания ислама – за исключением возможности для Густава фон Грюнебаума проявить свою беспорядочную эрудицию – приносят все эти непонятные цитаты из Леопольда фон Ранке, которые, наряду с прочим столь же тяжеловесным и не относящимся к делу материалом, заполняют написанные Грюнебаумом страницы об исламской цивилизации? Не ложь ли это – пытаться таким образом замаскировать настоящее высказывание Грюнебаума о том, что исламская цивилизация основана на беспринципных заимствованиях мусульманами у иудеохристианской, эллинистической и австро-германской цивилизаций? Сравните идею «ислам по определению является культурой плагиата» с текстом из первого тома, о том, что «так называемая арабская литература» была написана персами (никаких доказательств не представлено, имена не указаны). В тексте Луи Гарде[1033] о «Религии и культуре» нам коротко сообщают, что говорить следует лишь о первых пяти веках ислама. Значит ли это, что религия и культура в «новейшее время» не могут быть «синтезированы», или это означает, что ислам своей конечной формы достиг в XII столетии? Существует ли на самом деле «исламская география», которая, как кажется, включает в себя «запланированную анархию» мусульманских городов, или же это по преимуществу тема, придуманная ради того, чтобы продемонстрировать негибкую теорию расово-географического детерминизма? Намеком нам напоминают о «посте на Рамадан с его оживленными ночами», из чего, по-видимому, мы должны заключить, что ислам – это религия, «созданная для городских жителей». Такое объяснение само нуждается в объяснении.
Разделы об экономике и социальных институциях, о праве и юриспруденции, мистицизме, искусстве и архитектуре, науке и различных жанрах исламской литературы в целом выше по уровню, чем большая часть «Истории». Однако нет никаких признаков, что у авторов этих разделов есть что-то общее с гуманитариями или учеными из других областей: методы общепринятой истории идей, марксистский анализ, новая история в этих разделах отсутствуют, и это не случайно. Коротко говоря, эти историки считали, что лучше всего рассматривать ислам в платоновском ключе или же как пережиток древности. Для некоторых авторов «Истории» ислам – это политика и религия, для других – стиль бытия, для третьих он «отделим от мусульманского общества», для прочих – мистически постигаемая сущность. При этом для
Фундаментальный вопрос, который поднимают современные ориенталистские тексты, такие как «Кембриджская история ислама», заключается в следующем: являются ли этническое происхождение и религия наиболее подходящими, или же, как минимум, самыми полезными, основными, четкими критериями для определения человеческого опыта? Действительно ли для понимания современной политики более важно знать, что X и Y претерпели неудачу в каких-то очень конкретных обстоятельствах, или же знать, что они мусульмане или евреи? Конечно, это спорный вопрос, и вполне вероятно, что разумно настаивать и на религиозно-этническом, и на социоэкономическом описании. Однако ориентализм совершенно явственно выдвигает категорию ислама на первый план, и это главное соображение в отношении его ретроградной интеллектуальной тактики.
3.
