Допустить, что у целой цивилизации религия может быть приоритетом, – уже чересчур. Даже предположение подобного расценивается либеральным мнением как оскорбительное, поскольку оно готово защищать всех, кого сочтет своими подопечными. Это сказывается на нынешней неспособности политиков, журналистов, так же, как и ученых, признать значимость религиозного фактора в текущих взаимоотношениях с мусульманским миром. Отсюда вытекает обращение к языку «левых» и «правых», прогрессивному и консервативному, и всей прочей западной терминологии, использование которой для объяснения мусульманского политического феномена примерно так же точно и информативно, как освещение крикетного матча комментатором по бейсболу (Льюису нравится это его последнее сравнение настолько, что он дословно переносит его из текста 1964 года)[1075].
В своей более поздней работе Льюис сообщает нам, какие термины являются более точными и полезными, но при этом она не кажется менее «западной» (что бы это слово ни означало): мусульмане, как и большинство других бывших колониальных народов, не способны ни говорить правду, ни даже видеть ее. Согласно Льюису, они одержимы мифами, как и «так называемая ревизионистская школа в США, которая обращается назад, к золотому веку американских добродетелей, и приписывает практически все грехи и преступления мира нынешним правящим кругам своей страны»[1076]. Даже несмотря на то, что это вредная и исключительно неточная характеристика ревизионистской истории, такого рода замечания направлены на то, чтобы представить самого Льюиса великим историком, возвышающимся над недоразвитыми мусульманами и ревизионистами.
Но когда речь идет о точности и о том, чтобы жить в соответствии с собственным правилом «ученый никогда не позволяет проявляться своим предрассудкам»[1077] по отношению к самому себе и к данному случаю, Льюис – настоящий рыцарь. Например, он будет подробно излагать историю «арабы против сионизма» (используя при этом язык арабских националистов), не упоминая – вообще нигде, ни в одном из своих произведений – о вторжении сионистов и колонизации Палестины, невзирая на конфликт с исконными арабскими обитателями этих территорий. Ни один израильтянин не станет отрицать этого, но Льюис как историк-ориенталист попросту не обращает на это внимания. Он говорит об отсутствии на Среднем Востоке демократии, за исключением Израиля, даже не упоминая при этом о Правилах защиты в чрезвычайных ситуациях[1078], применяемых в Израиле по отношению к арабам, как ничего не говорит ни о «превентивных арестах» арабов в Израиле, ни о дюжинах незаконных поселений на оккупированном военным путем Западном берегу Иордана и секторе Газа, ни об отсутствии у арабов в бывшей Палестине гражданских прав, первым среди которых является право на иммиграцию. Вместо этого Льюис позволяет себе в духе свободной науки заявить, что «империализм и сионизм [раз уж речь идет об арабах] лучше знакомы нам под своими старыми именами – христиан и евреев»[1079]. Он приводит цитату из Т. Э. Лоуренса о «семитах», чтобы поддержать свой тезис против ислама, но никогда не говорит о сионизме параллельно с исламом (как если бы сионизм был французским, а не религиозным движением) и повсюду пытается продемонстрировать, что любая революция – это в лучшем случае форма «секулярного милленаризма».
Можно было бы счесть всё это менее предосудительным, чем политическая пропаганда, – а это она и есть, – не сопровождайся оно при этом проповедью объективности, честности и беспристрастности настоящего историка: подтекст здесь в том, что мусульмане и арабы не способны быть объективными никогда, а ориенталисты, такие как Льюис, – по определению, по своему образованию, просто потому, что они люди Запада, – объективны всегда. Вот кульминация ориентализма как догмы, которая не только принижает свой предмет исследования, но и ослепляет тех, кто ее придерживается. Однако предоставим слово самому Льюису для рассказа о том, как следует себя вести историку. Также мы можем спросить: только ли восточные люди подвержены тем предрассудкам, которые он критикует?
