Пристрастия [историка] также могут повлиять на выбор предмета исследования, однако они не должны повлиять на его отношение к нему. Если в ходе своего исследования историк видит, что группа, с которой он себя идентифицирует, всегда права, и что другие группы, с которыми первая находится в конфликте, всегда неправы, ему следует непременно еще раз проанализировать свои выводы и пересмотреть исходные гипотезы, на основе которых он отбирал и истолковывал свидетельства, поскольку это не в природе человеческих сообществ [видимо, то же самое относится и к сообществу ориенталистов] – быть правым всегда. Наконец, историк должен быть искренним и честным в том, каким образом он представляет свое повествование. Это не значит, что он должен ограничиваться изложением твердо установленных фактов. На многих этапах работы историк должен формулировать гипотезы и выносить суждения. Однако важно, чтобы он делал это осознанно и открыто, рассматривая свидетельства как за, так и против своих заключений, изучая различные возможные интерпретации и открыто отстаивая свое решение, а также то, каким образом и почему он к нему пришел[1080].
Напрасно пытаться отыскать у Льюиса осознанное, честное и открытое суждение об исламе, как он к тому призывает. Как мы видели, он предпочитает работать с предположениями и инсинуациями. Можно предположить, что он делает это несознательно (за исключением, пожалуй, таких «политических» тем, как просионизм и антиарабский национализм, а также поддержка холодной войны), поскольку он мог бы с уверенностью заявить, что в целом вся история ориентализма, бенефициаром которого он выступает, превратила эти инсинуации и гипотезы в бесспорные истины. Наверное, самой непререкаемой из этих твердокаменных «истин» и самой необычной (поскольку трудно поверить, чтобы такое было возможно в отношении какого-нибудь другого языка) является утверждение, будто арабский язык уже сам по себе – опасная идеология. Современный
