Она отправилась в его прежнюю комнату и закрыла дверь, а он остался в гостиной разглядывать документы. Он снова перечитал соглашение о продаже земли и ощутил страх. Когда его отец купил этот дом, ему и девяти лет не было, а его мать носила ребенка. Отец сказал, что им нужен дом побольше, потому что будут еще дети. Мой хозяин забыл этот эпизод из прошлого, который теперь показался ему таким ярким, будто отец сказал эти слова только вчера. Мать держала его за руку, он остановился в пустой комнате, а отец с продавцом пошли по дому. Он тогда вырвался от матери и побежал во двор, остановился под гуавой, зачарованный видом дерева. Он начал забираться на него, но мать, хотя и беременная, прибежала и потребовала, чтобы он спустился. Он услышал ее голос с пугающей четкостью, словно она стояла в комнате у него за спиной. «Нет, Бобо, нет. Слезай, мне не нравятся люди, которые лазают по деревьям». «Почему?» – спросил он, поворачиваясь к матери спиной, как делал всегда, когда не хотел ее слушаться. «Нипочему», – сказала она, и он услышал, как она вздохнула – она стала вот так тяжело дышать, когда у нее вырос живот. Потом с покорностью, которую он начал воспринимать как знак окончательного решения, она сказала: «Если ты не слезешь, я тебя перестану любить».
Он вспоминал это, когда появилась Ндали и сказала:
– Нонсо, пойдем в «Искусители», я есть хочу. – В первый момент он не смог различить голоса двух женщин, но Ндали сделала еще шаг в комнату и топнула ногой: – Нонсо, я с тобой говорю!
– Да, мамочка, да-да, идем.
Они шли медленно, и между ними висело молчание, словно какая-то сила, неподвластная воле человека, запретила произносить слова. Их путь лежал по узкой улице между заборами, серыми и покрытыми плесенью, между сточных канав, забитых отходами. По другую сторону дороги, покрытой выбоинами, в комнатах недостроенной многоэтажки, опутанной деревянными лесами, сидели птицы. Он смотрел на птиц, когда голосом едва ли громче шепота Ндали сказала, что если бы знала, чем все это кончится, то ушла бы от него еще раньше.
– Почему ты это говоришь, мамочка?
– Потому что я не стою этой жертвы. Все это… это уж слишком.
Он молчал, пока они не вошли в ресторан, потому что ее слова растревожили его. В ресторане стоял гул голосов – здесь уже сидели группа мужчин в рубашках из простой ткани, несколько офисных работников и две женщины, из громкоговорителя тихо звучала музыка. Ему хотелось страстно возразить на ее слова, сказать, что она стоит того. Но он промолчал. И хотя теперь жалел о содеянном и соглашался, что действовал поспешно, он понимал: теперь уже зашел слишком далеко и не может повернуть. Он продал землю, доставшуюся ему в наследство от отца, два семестра обучения были теперь оплачены, как и год проживания. И у Джамике, который уже вернулся на Кипр, было еще две тысячи евро, мой хозяин отдал школьному другу эти деньги, чтобы тот открыл для него счет для оплаты «содержания», и моему хозяину не нужно было тащить много денег в кармане. В портфеле у него лежали еще шесть тысяч евро – бо́льшая часть выручки от продажи компаунда. Остаться должны были только сорок две тысячи найра, которые лежали на его счете в банке, в дополнение к тем деньгам, которые он выручит за продажу птицы.
Когда они сели за столик в углу, она повторила недавно сказанные слова.
– Почему ты говоришь это? – спросил он.
– Потому что ты уничтожил себя ради меня, Нонсо! – произнесла она, и в ее голосе моему хозяину послышалась злость. Сказав это, она оглядела зал, так как вроде бы поняла, что не смогла сдержать эмоции и чуть не прокричала эти слова, а потому теперь прошептала: – Ты себя уничтожил, Нонсо.
Чукву, это неожиданное заявление прозвучало для моего хозяина как гром среди ясного неба. Ему показалось, будто что-то раскололо ландшафт его души, расщепило его надвое. С трудом сохраняя спокойствие, он сказал:
– Я не уничтожил себя, я не уничтожил себя.
– Уничтожил, – возразила она. –
Пораженный ее переходом на игбо, он не мог произнести ни слова.
– Как ты можешь продать все, Нонсо?
– Я сделал это, потому что не хочу, чтобы они нас разделили.
– Да, но ты продал все, что у тебя есть, Нонсо, – снова сказала она и посмотрела на него, и он увидел, что она снова плачет. – Ради меня, ради меня, зачем, Нонсо?
Он с трудом проглотил слюну: только теперь подлинная суть содеянного, выраженная словами, предстала перед ним во всей своей мрачной, сокрушительной чудовищности.
– Нет, я все это верну… – сказал он, но увидел, как она отрицательно покачивает головой, а ее глаза наполняются влагой. Он замолчал. Огляделся из опасения, что люди вокруг увидят ее слезы. – Я продал ферму, чтобы учиться, и учиться за границей, где я смогу окончить университет. Я верну себе все это в десятикратном размере. Я устроюсь здесь на работу…
