- Я не хочу… не надо никого ни о чем просить! – я захлебывалась в слезах. Ощущение нависшей угрозы становилось все осязаемее, безумные мысли - сорваться и нанести визит Димке с одной лишь целью: рухнуть к его ногам и попросить избавить меня от этого кошмара - больше не казались бредовыми. Я уже не могла думать только о себе. Мысль о том, что Ева будет наблюдать за моим нервным истощением день ото дня, убивала гораздо сильнее. По иронии судьбы, особняк мэра располагался в этом же коттеджном поселке на расстоянии примерно километра от нашего дома. Пустили бы меня туда? Блядь. Я готова была буквально вползти туда на четвереньках, замотавшись белым флагом, не поднимать заплаканные глаза выше собственного носа и просто умолять прекратить подобные жестокие игры. Все равно, ради чего: прошлого, настоящего, спокойствия детей; бить на его отцовский инстинкт путем отождествления, реально выдержать все, даже если он пустит меня по кругу среди своих гребаных бодигардов - пусть закончится раз и навсегда, только бы не это ощущение ужаса и безысходности. Но было слишком поздно. Такой униженной и сдавшейся мне стоило явиться в мэрию изначально. Гордость уничтожила любую надежду на благополучный исход этого кошмарного противостояния.
Я медленно сгорала в этой безрадостной и неотвратимой обители чужой тьмы, ворочаясь в постели и кусая пальцы, чтобы не сорваться в самую страшную истерику. Я научилась чувствовать многих людей. В разговоре Лавров не соврал, буду я играть по его правилам сейчас или нет, значения не имело. Ощущение катастрофы нависло надо мной, и это сводило с ума. Я была слишком слаба, чтобы противостоять ему, и еще сильнее напугана.
То, что он не позвонил мне сегодня, никак не успокоило. Тишина перед апокалипсисом всегда страшнее убойного грохота. Но на следующее утро я решительно поднялась с постели и привела себя в порядок. Сегодня я поеду в клуб, чего бы мне это ни стоило. Если у меня есть хоть малейший шанс уговорить Лаврова, я его использую.
Белки испещрены мелкой сеточкой воспаленных сосудов – я вчера плакала долго и от души, кажется, заснула в слезах. Несколько капель в глаза, пилюлю успокоительного в рот, чтобы не разрыдаться перед зеркалом. Мои руки дрожали, когда я выравнивала волосы и наносила макияж. Мне больше не хотелось быть для кого-то привлекательной и желанной, будь моя воля, я бы вообще ничего этого не делала. Мысль о том, что я могу своим видом опять спровоцировать Лаврова на дальнейшие издевательства, била по сердцу и сознанию безжалостными целенаправленными ударами. Останавливало только то обстоятельство, что я не могла появиться перед сотрудниками в имидже неадекватной жертвы, которая сложила руки и забила на все. Даже на себя.
Знакомо ли хоть кому-то из вас безрадостное состояние отчаяния? Когда ты входишь в собственную гардеробную, а сердце не замирает, как прежде, от предвкушения, извечного женского и такого приятного сомнения – «а что бы надеть?». Когда тебе абсолютно все равно и ты проклинаешь себя за то, что не прикупила абайю с самой глухой чадрой как раз для таких вот случаев! Когда ты снимаешь с вешалки первый костюм, который попался тебе на глаза, и даже цвет яркой фуксии не в состоянии пробить панцирь страха перед скорым будущим. Когда ты забываешь напрочь, что существуют аксессуары, комбинации цветов и не рисуешь в своем воображении сценарий сотни ошеломленных глаз и свернутых мужских шей… Когда тебе абсолютно плевать и хочется закрыться, отгородиться непроницаемой стеной!..
Подсознание и тут направило мой выбор. Никаких разрезов и глубокого декольте. Этот костюм из платья и жакета был донельзя закрытым и консервативным. Его изюминкой был лишь сочный цвет. Я забыла даже надеть серьги с кольцами, а попросту говоря, мне было все равно.
Борис ожидал в холле и переговаривался с Валерией за чашкой чая. Я кивнула подруге, которая обняла меня и успела шепнуть «все будет хорошо!». Я очень хотела ей поверить, но так и не смогла.
В Харьков пришла весна. Цвели абрикосы, солнечные лучи пока прятались за серыми облаками, но было тепло. Я отметила это без каких-либо эмоций, пытаясь настроиться на тяжелый разговор с Лавровым по дороге к клубу, но у меня ничего не вышло. Когда я вышла из автомобиля, опираясь на руку водителя, земля ушла из-под ног от приступа очередного головокружения. Я потрясла головой, готовая разрыдаться и, что еще хуже, забиться в угол пассажирского сиденья и истерично умолять Бориса отвезти меня подальше отсюда, все равно куда, только бы не видеть чеканных линий обители тьмы, в которой меня поджидал крах всего того, чем я жила прежде. Но я лишь кивнула ему на прощание и направилась к двери, стараясь держать осанку и ступать по прямой линии.
