Миг, и отголоски прежнего черного отчаяния сметены, рассыпаны в пыль, растворены на атомы в кислоте безостановочных слез. Озноб сменяется убивающим жаром, у меня нет сил прекратить эту рефлексию, только ждать, уничтожит меня эта новая реальность или позволит выстоять уже в который раз. Последнее усилие, поднять голову. Посмотреть на черный дисплей телефона. Я понимаю, что сорвусь окончательно, если услышу гудки. Мне даже не пришел в голову тот факт, что она может молчать в силу разных часовых поясов, а может, я уже заранее знал и чувствовал, что дело не в этом.
Она прямо сейчас вырывала наконечники электродов из собственного сознания, разрушая нашу связь, истекая кровью и наверняка рыдая от боли, но я буквально чувствовал, как слабеет ментальная взаимосвязь, закрываются каналы единения, которые не смогли захлопнуться за долгие семь лет. Рыдания съедают мои минуты и часы, которые с каждым рывком стрелок отбирают ее у меня навсегда. И кажется, в черном сжатом вакууме разгорается алый лепесток призрачного огня. Он так далеко, что рукой пока не достать, он может погаснуть в любую секунду, эта слабая искра какого-то запредельного понимания. Но его достаточно, чтобы согреть своим светом и помочь ухватиться за эту яркую звезду на карте собственного маршрута в никуда.
Я знаю, где искать этот выход. Кажется, я это знаю теперь…
На часах половина двенадцатого, когда я выхожу из камеры своего добровольного заточения, вспомнив о том, что обещал сыну провести с ним время. Ирина виновато переминается с ноги на ногу, поспешно опуская глаза. Она прекрасно понимает, что только что увидела нечто не предназначенное для чужого внимания, может, даже вспомнила старую как мир поговорку «свидетели долго не живут».
- Он отказывается засыпать без вас… Я думала, справлюсь, не хотела вас беспокоить…
- Спасибо. Вы можете быть свободны до утра. Завтра в то же время.
Мне не удается окончательно перестроиться даже тогда, когда я вхожу в его комнату. Детям любая травма – сущая царапина, бьющая через край энергия неистребима. Едва уворачиваюсь от радиоуправляемого вертолета, который, уж не знаю, случайно или нет, Данилка направил мне прямо в голову. Смертельный холод на миг деактивирован, вытеснен, разрушен выражением радости на детском личике, спасительная и такая необходимая сейчас доза тепла по всем жизненно важным системам. Это шаткое равновесие грозит испариться, когда я замечаю испуг на лице моего сына. Единственное, за что я готов себя благодарить, это за то, что двести граммов коньяка так и остались наполовину нетронутыми.
- Папа! Ты чего?
Только сейчас понимаю, что разрыв сосудов сетчатки и припухшие веки не поддались действию нейтрализующих красноту капель. Подхожу, стараясь не замечать, как режет по сердцу растерянный взгляд ребенка. Меньше всего я хотел, чтобы он это видел!
- Я лук резал. – Данил умен не по годам, но в этот раз ему проще поверить в сказанное, чем признаться себе, что отца что-то может довести до слез. - Ты почему не спишь? И что это такое?
Детская дорожная сумка на колесиках с изображением трансформеров лежит, раскрытая, посередине комнаты, из нее торчат вперемешку игрушки и рукава рубашек и свитеров. Данил вздыхает и смотрит на меня с надеждой:
- Пап, а почему они не приходят? Они ее забрали, да?
- Кто? И кого «ее»?
- Твою трусишку. Она сказала, что в разведку заберут меня. Они взяли ее, потому что она красивая? Я их жду, а они не приходят…
Этих острых лезвий никогда не будет достаточно. Жизни мало полосовать меня живьем до полного уничтожения, ей надо напоминать об этом в каждой фразе даже из родных детских уст.
- Ну, раз обещала, придут. Вот твое плечико заживет, и придут. Не бойся, ее не забрали.
- Она классная. – Сердце срывается к ногам, а неумолимая реальность давит на плечи, желая согнуть в позу вины и признания собственной ошибки следом. – Только она обманывает.
- В чем? – нервно сглатываю и отвожу взгляд в сторону, опасаясь, что новый спазм поперек пересохшей гортани вызовет очередной приступ слез.
- Она умеет стрелять и совсем не плакса. Я думаю, она работает там, она же взрослая, верно? Когда она снова придет?
- Никто к нам не придет! – вздрагиваю от резкости в собственном голосе, смотрю в испуганные глаза Данила. Улыбаюсь натянутой улыбкой, осознав, что от самоконтроля остались хрупкие обломки. – Если ты немедленно не ляжешь спать, я никого к тебе не пущу!
- А у меня будет «Астин Мартин», как у Джеймса?
- Если не уснешь, то не будет. Там не любят непослушных детей.
Угроза оказалась действенной. Ее достаточно, чтобы сын послушно спрятал вертолет и пульт в коробку и залез под одеяло, позволив мне погасить ночник.
- А ты знаешь, что мама приедет послезавтра? Давай вместе подготовим ей сюрприз? Шарики!
