Мало только таких людей, которые и творят историю, - неукротимых, подобных великому сыну дьявола. Валаху, которому Штефан присягнул с намного большею готовностью, чем служил султану. Из числа таких избранных был и Бела Андраши: из людей, которые выше закона, которые сами и есть и закон, и правда, и вера.
Братья-драконы… Возлюбленные братья!
Штефан плакал, выступая на своем коне рядом с Мехмедом. Княгиня Иоана, великая госпожа, поняла бы его. Турок взглянул в сторону носилок – и тотчас отвернулся. Василика сейчас мало занимала его мысли.
Он не знал, что в этот самый миг Василика видит терзания, скрытые от других, – но не его, не мужское горе: Василика видела перед собою прекрасное лицо княгини Иоаны, государыня Валахии плакала кровавыми слезами.
- О, что они творят, - прошептала Иоана. – Прости им, Господи! Они не ведают… не ведают, что творят!
- Чем я могу послужить тебе, государыня? – спросила Василика шепотом. – Где ты?
Иоана улыбнулась, капля крови сверкнула на ее щеке; княгиня всплеснула руками, словно распростерла их над своею землей, как крылья, - и пропала.
Василика зажмурилась, ощущая огромную любовь и боль, любовь и боль всего существа Иоаны.
- Ты… везде… - прошептала девушка, точно молясь.
- Кисмет, - в ответ прошелестел холодный ласкающий ветер.
Василика уже знала, что это значит по-турецки: судьба. Государыня велела ей принять свою турецкую судьбу.
Василика склонила голову и опустила на лицо покрывало.
Голос княгини - единственный, которому она повинуется без всяких сомнений.
Учить Василику турецкому языку Штефан начал прямо в пути – когда они останавливались и могли говорить. Василика быстро училась: память у нее оказалась прекрасная. Турок видел, что пленница внимает ему всецело, - но, при всем при том, она словно бы так же чутко слушала что-то еще, вне его, вне себя…
Штефан кормил свою женщину, одаривал ласками, и вид ее согревал ему сердце. Он думал, как привезет ее домой – и как она в конце концов перестанет смотреть вовне, и начнет смотреть только на него. В этой девице было – или сейчас появилось что-то, напоминавшее ему Иоану: что-то, чего он не мог постичь и чем не мог овладеть. Но это дело времени и терпения.
Василика скоро привыкла к турецким видам, но мало что запомнила за дорогу – когда они останавливались, она узнавала все те же белые дома, узкие запутанные переходы, зарешеченные окна, сады за глухими стенами: все, чтобы сбить с пути и обмануть человека, посулив недостижимое. Войско почти рассеялось к тому времени, как они подошли к столице, - словно Турция засосала всех обратно в свою паутину.
Путники несколько раз ночевали в таких вот белых домах. Василике прислуживали безмолвные женщины с открытыми накрашенными лицами. Эти существа в мужских шелковых рубашках и ярких шароварах, с ловкими руками, унизанными браслетами, не показались валашке рабынями: но представились Василике созданиями из другого мира, которые всегда будут враждебны ей.
С небывалой силой Василика затосковала по своим молодым невинным подругам из господаревых палат, замученным турками; по своим сестрам, которых она могла любить и понимать сердцем без слов. Турчанки вымыли ее, умастили с макушки до пят благовониями, как госпожу, - а Василика жалела, что не умерла там, на родине. Она лежала на мягких измирских* коврах, разбросав руки, с ног до головы одетая по-турецки, и слезы бежали из ее накрашенных глаз, затекая в уши.
Она повернулась на этом ковре - и увидела подле себя Марину: одетая так же по-турецки, боярская дочь лежала около нее, и смотрела на Василику своими черными глазами с бесконечной печалью.
- Мы платим не только за то, что совершили сами, - а и за то, что совершили другие, - прошептал дух. Марина коснулась щеки Василики холодными пальцами.
И тут Василика увидела, что на голове боярской дочери шевелятся живые змеи. Девушка с криком вскочила, и видение пропало.
Василика тяжело дышала. От потрясения расхотелось плакать – она прошлась по ковру, утопая босыми ногами; потом глубоко вздохнула и улыбнулась, расправив грудь. Кисмет: так говорил Штефан, так говорила княгиня.
Василика вспомнила, как служанки ее раздевали и увидели нож: они вскрикнули, а Василика схватилась за нож, показывая, что скорее ударит им, чем отдаст. Но перейти от слов к делу не пришлось: турчанки разбежались, как испуганные гадюки, и, наверное, нажаловались на полонянку своим турецким господам… Штефану, конечно…
Василика громко расхохоталась, представив себе, как ее господин посмеялся над служанками и прогнал их, услышав такие слова. Нож она сохранила при себе, и сейчас носила за шелковым кушаком.
Тут раздались смягченные коврами шаги, и Василика улыбнулась, зная, кто идет: против воли она всем существом приветствовала этого человека. Штефан был изменчив, коварен - но очень уж хорош.
Он вошел и сразу заключил ее в объятия; расцеловал в щеки, потом страстно прижался губами к накрашенным губам. Поглядев зардевшейся Василике в глаза, турок слизнул с губ хну, оставшуюся после поцелуя.
- Ты истинная пери, - улыбаясь, сказал он.
