Потом ее обрядили в вышитую рубашку, оставлявшую обнаженным живот, тончайшие нижние штаны и привычные уже шелковые шаровары. Василика подумала, что прикроет живот кушаком, за которым носит нож, - если этот нож не отберут, пока ее нет. Но едва ли слуги найдут оружие в ее постели так скоро.
А потом ее вывели из бань и усадили на какой-то каменный помост; и оставили одну. Василика уже испугалась, что хозяева замыслили что-то дурное, - как вдруг обе служанки вернулись, сияя еще большей радостью. В руках у одной блестела длинная игла.
Василика вскрикнула от страха, но турчанка успокоительно заворковала и обвела пальцем ее ухо: и пленница догадалась, что с ней сейчас сделают. Что ж, это еще не так страшно.
Она дважды перетерпела резкую боль, закусив губу, - а потом в проколотые уши сразу же вдели золотые серьги-кольца. Уши распухли и горели, как будто их надрали за провинность; но руки у служанок были умелые, и Василика чувствовала, что это скоро пройдет…
Что за насмешки? Наряжать ее, как куклу, обвешивать драгоценностями, которые никогда не будут ей принадлежать! Уж лучше бы оставили в том тряпье, в котором она спаслась из Тырговиште!
Потом ее под руки проводили обратно в спальню и, усадив на подушки, наложили краску на лицо. Надели золотые браслеты на руки – и на ноги тоже. Ножные браслеты были даже с колокольчиками, и звенели при каждом движении, как сбруя дорогой лошади под турецким пашой…
Сколько бы дали на рынке за нее?
Василика чувствовала, что вот-вот заплачет от стыда, - и крепилась только потому, что здесь были турчанки, которые прислуживали ей, но на самом деле были хозяйки в этом доме и полные хозяйки над ней…
Ей дали зеркало, и Василика отбросила его, даже не посмотревшись. Турчанки огорченно ахнули, но обиду проглотили: должно быть, им велели сносить ее выходки – до поры до времени.
Ей принесли еду: жареного голубя, белые лепешки, ароматную воду, сдобренную розовым маслом, и какую-то прозрачную липкую сладость. Василика стала есть только тогда, когда турчанки ушли. Но не тотчас: прежде всего она удостоверилась, что ее нож никуда не делся, и заткнула его себе за пояс - и прикрыв наготу, и вооружившись сразу.
Когда она наелась и попыталась пройтись по комнате в своем уборе, то услышала, что звон колокольцев сопровождает каждый ее шаг. Какие хитрые дьяволы! Василика попыталась открепить браслеты, и быстро нашла замочки; но потом подумала, что если она избавится от позорных украшений, то это немедля будет замечено – и ее накажут.
Нет: уж лучше потерпеть, пока ей некуда деваться.
Стоило ей сесть и задуматься о своем положении, как вошел Абдулмунсиф. Он взял ее за руки и крепко поцеловал в губы. Засмеялся и сравнил с тою же сладостью, которую она только что ела…
- Нравится ли тебе здесь? – спросил он.
Василика вытянула ноги и тряхнула браслетами.
- Что это? – воскликнула она.
Турок улыбнулся.
- Это мой подарок тебе, - сказал он. – Дорогая работа! Разве не красиво?
- Что я за боярыня, чтобы делать мне такие подарки, - пробормотала Василика, не зная, куда деваться от стыда.
- Ты моя гостья, - сказал Штефан, поглаживая ее по щеке. – Ты можешь сделать с этими вещами все, что хочешь, - хоть подарить другому или продать!
Он засмеялся. Василика уставилась на него, точно ее ударили хлыстом. Подарить или продать! Да она шагу отсюда ступить не может!
- Какой позор для меня быть здесь, - тоскуя, сказала валашка. Ее рука легла на рукоять ножа, и рука турка легла сверху.
Обе руки сжались на рукояти; потом Штефан ласково отнял ладонь Василики от оружия и прижал ее к своей груди. Сердце его билось сильно, горячо.
- В чем же позор? – спросил ее господин. – Разве тебя здесь оскорбляли? Били?
Василика покачала головой, не поднимая глаз. Турок отвел прядь волос с ее лица.
- Разве во дворце ты не была рабой? – спросил он. – Разве не были твои князья вольны в твоей жизни и смерти – и не могли жестоко казнить за любую вину или даже без всякой вины?
Василика промолчала. Да, конечно, все было так: конечно, ее могли предать смерти за любую вину или даже безвинно… но сравнивать ее положение в Валахии со здешним было как сравнивать небо с землей!
И Штефан это, конечно, понимал – но молчал, точно в насмешку.
- И мне нужно смириться, - прошептала она.
- Всем приходится смиряться, - ответил турок. – Каждому… каждому Бог предназначил свое место!
Василика опустила глаза.
- Я сниму эти браслеты, - прошептала она.
- Сними, - спокойно согласился Штефан.
Василика сняла ножные браслеты, но те, что на руках, оставила. Штефан улыбнулся.
- Хочешь сейчас поучиться по-турецки?
- Нет, - угрюмо ответила она. – Я хочу, чтобы ты рассказал мне еще о князе Владе. Как он жил здесь?
“Как ястреб на привязи, рвущийся лететь и убивать”, - подумал турок.
Обняв Василику, он привлек ее к себе.
- Мы с ним ровесники, - начал Штефан; а Василика, вздрогнув, подумала: Дракула жив и поныне. – Мы учились у одного аги… Наставника, - объяснил турок. – Влад был прилежнейший из прилежных учеников, и в классе он никогда не шалил, как другие дети, а слушал учителя очень внимательно.
Абдулмунсиф улыбнулся.
