Они отправились туда, и на морозе Мура, обдавая паром из полуоткрытого рта с жемчужными зубами, шептала Орловскому прямо в ухо:
— Как гнусно изнывать в кутузке! — Она сладко жмурилась, восклицая: — Не верится, что сейчас смогу догола раздеться и отмыть грудь, живот, ноги.
Он поневоле представлял себе то, что перечисляла графинюшка. Вспоминал, что именно с ванной и тоже в пост началось у него весной с Мари Лисовой.
«Боже! — будоражили Орловского совпадения, не сулящие ничего хорошего. — И обеих зовут Мариями».
Огромная генеральская квартира с высоченными потолками была уплотнена чужими людьми, Мура жила в комнате за кухней, где когда-то находилась прислуга. Они прошли туда длинным коридором, чуть не упав на невидимый в темноте раскрытый сундук, со звоном ударившись о выставленный таз. Пересекли кухню, где две пучеглазые бабы у коптящих керосинок прервали крикливый разговор и замерли при виде Муры, умудрившейся вернуться с Гороховой, да еще под ручку явно с комиссаром.
В своей комнате-пенале, где не было окон, Мура зажгла повсюду свечи в канделябрах. Она запросто говорила Орловскому, будто он надоедал ей когда-то визитами в Петербурге вместе с де Экьюпаре:
— Из прежней квартиры в Петрограде прошлой зимой меня вышвырнули на улицу. Представьте, как мне повезло, что тут же на Морской я встречаю Александра Александровича Мосолова. Ах, я его прекрасно знаю по военному госпиталю имени одной из великих княгинь. В 1915-16-ом годах, пройдя ускоренные курсы сестер милосердия, я в нем работала со многими высокопоставленными дамами в косынках и с нашитыми на грудь красными крестами. Генерал Мосолов был одним из руководителей госпиталя… А в Москве с господином Локкартом мы жили в очень приличной квартире у Арбата в Хлебном переулке. Но теперь я птица другого пера, — перевела она, как княгиня Бетси Тверская в «Анне Карениной», на русский язык буквально иностранное идиоматическое выражение.
Орловский подумал, что за два года жизни в Англии у Муры не могла естественно появится эта манера говорить и сильный английский акцент. Скорее всего, в беспредельном желании быть оригинальной и эксцентричной, как ее прабабушка, «Медная Венера», графиня искусственно усвоила его.
В комнате было два удобных мягких кресла, карельской березы резной буфет, обеденный стол и туалетный столик, уставленный изящными безделушками. В центре — огромная оттоманка, покрытая ручной работы тонким узорчатым ковром, свисающим до пола.
Как лакею сбросила манто Орловскому на руки Мура и оказалась в плотно облегающем ее платье, подчеркивающим рельеф прекрасных бюста, бедер.
— Бронислав, — она заявила, — я оставляю вам выпить, пока я приму ванну. Располагайтесь без церемоний, пожалуйста.
Орловского в комиссариате ждали неотложные дела, но он и не вздумал отнекиваться. Графиня поставила на стол бутылку коньяка с рюмками и коробку шоколадных конфет, вышла. Он сел туда, оглядывая комнатуху, думая, что не такой уж Локкарт первосортный джентльмен, раз, убегая из России, оставил свою Муру без средств на жизнь. Иначе бы она не жила здесь и не расплачивалась соболями за карточки у первых попавшихся на улице.
Резидент, слушая перебранку на кухне, ловил себя на том, что ему чудесно и в этой обители Прекрасной Дамы. Как давно он не сиживал в двух шагах от постели за коньяком, который словно и подан на случай, чтобы потом визитер не мешкал. И Орловский налил полную рюмку, вытянул ее до дна. Стал жевать конфету, вспоминая дам, которых когда-то ожидал вот так же после того, как «случайно» провожал домой еще в Империи.
«Фу, дьявол, — осек он чепуху, — ну что за фантазии! Как можно этак в отношении совершенно неизвестной мне женщины?»
Тем не менее, его высокородие налил еще коньяка, уже с усмешкой думая, что оказался в диких каких-то обстоятельствах для его положения. Комиссар Нарко-мюста пил с утра в прикухонной комнатенке только что выпущенной из ЧеКи графини, связанной с делами убийц-попрыгунчиков и «заговора послов»!
После этих умозаключений Орловский снова выпил, и почувствовал себя превосходно, словно именно так давно жаждал расковаться от жгущих его день и ночь забот-хлопот.
Он едва ли не рассмеялся дальнейшей канители веселеньких соображений: «Да ведь и красавец Саша де Экьюпаре отлично знает Мурочку. Ах, как же я не поинтересовался у него подробностями их взаимоотношений! Графиню знают и в Лондоне, и в Берлине, где даже кайзер захотел взглянуть на нее, а потом дважды оттанцевал с нею в Потсдамском дворце. Не эдакой ли обворожительной умницей являлась и ее прабабушка, подружка Пушкина? И кто-то ведь о Муре сказал именно в том смысле: «Искать примеров, как жить, не нужно, когда была такая прабабушка»… Она потягивается и жмурится как кошка, что все равно идет графинюшке, имеющей в то же время величественную внешность. Мур-ра…»
