— Есть еще две подозрительные истории, которые насторожили Бойса. Во-первых, в самый разгар отношений с Локкартом графиня внезапно исчезала из его поля зрения. В июле она вдруг заявила, что ей надо срочно отъехать в Ревель, где ее дети, о которых она не имеет вестей с осени 1917 года. Тогда Эстляндия была оккупирована немцами, сообщения с ней из советской Москвы не было, но графиня уехала. Через две недели госпожа Бенкендорф вернулась и повела себя так, чтобы Брюс ни о чем ее не расспрашивал.
— И все же Муре пришлось сказать какие-то слова.
— Она дала понять, что сумела перейти границу в Эстляндию и повидать детей… А второе обстоятельство напрямую не имеет отношения к графине, но опять-таки судите сами, Виктор Глебович. Однажды Локкарт ожидал в приемной Наркоминдела и обратил внимание, что из противоположного угла на него прямо уставился германский дипломат, словно желая немедленно заговорить. Брюс отвернулся, встал и вышел из комнаты. На следующий день его встретил на улице один из секретарей шведской миссии и сказал, что из посольства Германии ему просят передать: шифр англичан раскрыт большевиками. Речь шла о шифре, которым Локкарт уже два месяца кодировал свои телеграммы в Лондон.
Это, Иван Иванович, заслуживает внимания, — оживленно откликнулся Орловский.
— Безусловно! Шифр-блокнот хранился у Локкарта дома в столе под замком. В их квартире никогда не бывало посторонних в отсутствие хозяев. Ежели приходили гости, всегда Брюс, Хикс или графиня находились дома, ключи от квартиры они никому не давали. Хикс и прислуга на взгляд господина Бойса, вне подозрений.
Прощаясь с молодецким Моревым, Орловский вспомнил, что Екатерина Великая приказала считать ее командиром лейб-гренадер за доблесть и пожаловала им аксельбант на правое плечо. В честь 150-летнего юбилея этого полка Государь Николай Второй утвердил нагрудный знак для его чинов: разрывающаяся граната, перевитая Георгиевской лентой, увенчанная Андреевской звездой и вензелями.
— Иван Иванович, не надоело в курьерах у англичан? — по-дружески спросил он.
— О-о, — сморщившись, протянул гигант, — как надоело-то! Слава Богу, закончу нынче дела в Москве и отбываю к однополчанам у Деникина.
— Спаси Христос. Как это у вас пелось в Екатерининском полковом марше?
Лейб-гренадерский капитан вытянулся, будто в строю, и чеканно закончил:
Проводив Морева, Орловский не смог до утра уснуть. Он пытался выловить из сказанного курьером о Муре логический рисунок ее поступков, но с закрытыми веками только и видел литое тело графини, кошачьи изворачивающееся на узорчатом ковре оттоманки.
Агент Ревский сидел в «яме» Куренка на Лиговке, ожидая сведений по попрыгунчикам. В той же комнате, что и первый раз, сегодня принимал его лишь Филька Ватошный, настаивая, чтобы Борис пил из ворованного хрусталя и ел из роскошных блюд Энгельберта Кайзера.
— Где Куренок? — твердил Ревский, потерявший терпение.
— Слышь, барин, — наконец с осмысленными глазами проговорил Филя, — тебя как теперя кликать: Скубент аль товарищ Ревский?
— Сержем Студентом я был среди вас, таким и должен остаться.
— Ага, господин товарищ. Извиняй нас Христа ради, однако Куренок сегодня не зайдет сюды ни в коем случае. Ему сказать тебе нечего.
— Это как понимать? — грозно нахмурился невский. — Или мне пускать слух, как вы в «Версале» ликвидировали Мохнатого? Иль по-простому кончить вас с «ямником» у нас на Гороховой?
— Погодь, погодь, Скубент, ладило б тебя на осину! Ты чего, раззевай, закуликал? Нету никакой нашей с Куренком вины, что не можем сейчас навести тебя на попрыгунов.
— Отчего же? — ехидно поинтересовался Борис, постукивая вычищенными у парикмахера ногтями по столу. — Что произошло с такими выдающимися фартовыми?
— Драпанули попрыгуны с Питера, чтоб мне на фи-наре поторочать. Раздуй меня горой, коли вру! — Ва-тошный торжественно поднял оковалок руки и медленно перекрестился.
Ревский всмотрелся в его лицо.
— Это нетрудно проверить. Ежели в ближайшие дни не будет нового ограбления с замороженными, твоя правда. А чего ж это надумали скрыться живые упокойнички?
Филька налил себе водки. Проглотил ее, крякнул, сплюнул и ответил:
— Должно, сильно обложили их ваша ЧеКа да уголовка. Точно ничего не ведаю, а охтинские выжиги по пьяному делу звонили, что учуяли подземным нюхом попрыгуны эти, что смертно встали им на след.
— Каким это «подземным нюхом»?
Вор пренебрежительно взглянул на него, сплюнул и неторопливо закурил. Потом заговорил едва ли не нравоучительно:
— Вот и кликуха твоя — Скубент, а малограмотный. Аль не слыхивал ты, что попрыгуны не простые фартовые? У них и девка-полудница есть, красавица писаная.
Что-о? — воззрился на него Ревский. — Ты мне еще о Покатигорошке расскажи, слыхал уже эту галиматью.
