Увидев в лубянском кабинете Якова Христофоровича, резидент не удивился его своеобразной внешности. У того были длинные густые каштановые волосы, как у представителя богемы, открывавшие мощный лоб едва ли не мыслителя. На самом деле Петерс был малограмотен до такой степени, что на папках, лежавших на столе, красовались выведенные его рукой надписи: «входячие», «выходячие».
Нос хозяина кабинета был широк, брови густы, лицо украшали челюсть-скала и плотно сомкнутый рот-шрам — все это соответствовало образу головореза и грабителя, но выражение лица Петерса являлось добродушным и поэтически печальным, словно он в этом кабинете утомился складывать «маузерные» оды и сонеты. Еще бы, на поясе у него висел один маузер, другой лежал на столе. Рассказывали, что Петерс любил допрашивать в стиле Дзержинского: водил заряженным маузером около головы арестанта.
Яков Христофорович гостеприимно улыбался, спрашивая:
— Вас, Бронислав Иванович, не удивило, что товарищ Дзержинский на этот раз адресовал вас ко мне?
— Думаю, что Феликсу Эдмундовичу виднее, и он как председатель Чрезвычайной комиссии, наверное, самый занятой человек на Лубянке. Ему не до того, чтобы лично заниматься с каким-то петроградцем, — с мнимой сердечностью отвечал Орловский.
Петерс недовольно передернул в гимнастерке узкими плечами, с которыми под копной шевелюры казался рахитиком.
— Поверьте, что вы не «какой-то»! Мы очень ценим ваши контрразведывательные действия против немцев в Петрограде. Так что там наш господин Бартелс?
Орловский стал рассказывать, выкладывая на стол бумаги со сводками, а Петерс внимательно слушал, вставляя замечания. Доложил гость и о своей текущей работе в Комиссариате юстиции, деле попрыгунчиков.
Здесь Петерс оживленно прервал его вопросом:
— По этому следствию у вас проходит гражданка Мария Бенкендорф?
— Да. Она свидетельница одного из налетов охтинской шайки. — Орловский замялся, демонстрируя следовательскую скромность, и добавил: — Поэтому мне пришлось помогать Марии Ипполитовне и в ее сложных отношениях с ПетроЧеКой.
— Вот как?
Изложил Орловский историю задержания графини и ее вызволение с Гороховой, умолчав, конечно, что провожал ее до комнаты с оттоманкой.
Петерс слушал, широко улыбаясь, потом снова спросил:
— Не правда ли, она могучая женщина?
Резидент притворился не очень понятливым:
— О да, у нее прекрасная фигура.
— Бронислав Иванович, я не о формах графини говорю, а об ее характере, темпераменте.
Последнее слово можно было истолковать и в игривом отношении, Орловский парировал недвусмысленно:
— С характером дамочка, а о темпераменте точно знает лишь господин Локкарт.
Петерс рассмеялся, подмигнул дружески.
— Не только Локкарт, у Муры Бенкендорф всегда бывал и есть широкий круг поклонников. Вам и в теперешнем Петрограде нетрудно убедиться самому в этом. Но, знаете, — он сделал паузу, — человек измеряется не с ног до головы, а с головы до неба.
Такой афоризм сделал бы честь и православному! Однако опытный агентурщик в первую очередь насторожился, в этих стенах в устах такого лица высказывание больше отдавало провокацией.
Он равнодушно взглянул на собеседника и полюбопытствовал самым скучным голосом:
— Яков Христофорович, когда прикажете приступить к изучению текущей информации по германосоветским отношениям?
— Завтра же и начинайте. Был рад с вами познакомиться, — сразу же официально завершил разговор Петерс, но, прощаясь, глядел на Орловского крайне заинтересованно.
Впрочем, на самой Лубянке в обществе чекиста № 2 советской республики белому резиденту такое могло и почудиться.
Ночевал Орловский в шикарном номере гостиницы «Националь», предназначенном не кому иному, как товарищу Дзержинскому. Но тот при их первой же московской встрече весной пригласил Орловского всегда останавливаться в этих апартаментах, потому что сам постоянно ночевал на Лубянке в собственном кабинете.
На следующий день, ближе к обеду Орловский, отоспавшись и стряхнув с себя груз напряженной встречи с Петерсом, бодро пошагал на Лубянку, в бывшее здание страхового общества «Якорь», в котором расположилась ВЧК. Он собирался заняться делами по своему усмотрению, радуясь, что пока избавился от фальшиво-радушного, чересчур «поэтического» взгляда Петерса из-под навеса бровей. Однако на проходной ВЧК ему сообщили, чтобы он прежде всего снова зашел к Якову Христофоровичу.
На этот раз Петерс встретил его сосредоточенным и прямо приступил к делу:
— Не судьба вам, товарищ Орлинский, пока браться за контрразведку. Только что мне сообщили о появлении шайки, как это? — прыгунчиков, о которой вы мне рассказывали, в Москве около Ваганьковского кладбища.
Вы уверены, что это петроградские налетчики?
Петерс внимательно посмотрел на него, очевидно, желая сообщить что-то веское, но почему-то передумал и проговорил небрежно:
Они самые, есть безусловные свидетельства.
Вы имеете в виду замороженные трупы?
Все более хмурился Петерс, отвечал еще более туманно:
— Да, есть переохлажденные тела погибших и все, что положено, и, так сказать, не положено этим бандитам… Вы можете немедленно взяться за это дело?
