Обед, состоявший из жареной ветчины, сладкого картофеля и кукурузного хлеба, был подан на открытом воздухе, за кухней. Хэтти, очень крупная и очень коричневая женщина, казалось, принимала за личное оскорбление, если кто-нибудь за столом не наедался до того состояния, пока не в состоянии был двигаться. Коделл также постарался не разочаровывать ее. Наевшись до отвала, он откинулся на спинку скамейки и присоединился к беседе Плезанта с наемными рабочими.
Кроме ранее виденного Джона Моринга, Коделл также знал Билла Уэллса, пополнившего их роту незадолго до начала кампании в прошлом году. Уэллсу было тогда только восемнадцать; двадцатилетний теперь, он все еще выглядел гораздо моложе.
— Теперь вам не послать меня таскать фляги, господин старший сержант, сэр, — сказал он с усмешкой.
— Я попрошу Генри, чтобы он нашел тебе сейчас занятие потяжелее, — ответил Коделл, и Уэллс изобразил утку, счастливо избежавшую попадания из ружья.
Муж Хэтти Том, Израиль и еще один цветной по имени Джозеф, скучковались вместе. Они вели себя тише, чем белые, и вели свой негромкий разговор — будучи свободными, они тем не менее старались не выделяться на общем фоне. Но когда Израиль начал хвастаться, что он собирается учиться арифметике, Том приподнял бровь и сказал: — Если ты, Израиль, будешь тот человек, кто считать мой плата, я буду пересчитать это дважды, когда получать ее.
— Ты не сможешь подсчитать ее и один раз, ниггер, — заявил Израиль высокомерно.
— Масса Генри, я знаю, что он заплатит мне правильно, — сказал Том. — А вот ты…
Многозначительная пауза повисла в воздухе.
Немного спустя Генри Плезант посмотрел на свои карманные часы и сказал: — Пора на работу.
Рабочие встали и направились к полям, минуя вышку, которая раньше была местом для надсмотрщика за работами. Джозеф протянул руку и прихватил с собой сладкий картофель, чтобы было что пожевать на случай — маловероятный, как казалось Коделлу — если он проголодается в течение дня.
— Прекрасно, Генри, — сказал Коделл, когда Хэтти убрала посуду. — Как всегда, ты затеял хорошее дело.
Вместо удовольствия, похвала привела Плезанта в грустный вид. Он вздохнул, посмотрел на дощатый стол, провел рукой по своим темным и волнистым волосам. Затем тихим голосом сказал: — Если бы только Салли видела эту ферму.
— Салли?
Коделл посмотрел на своего друга. За все время, что он был знаком с Плезантом, он никогда не слышал, чтобы тот упоминал имени женщины. Он попытался выяснить, в чем тут дело и выбрал, по его мнению, наиболее вероятную причину: — Разве она не хочет приехать к тебе на юг, Генри?
Плезант взглянул на него; боль в его глазах сразу сказала Коделлу, что он допустил ошибку.
— Она бы поехала со мной куда угодно. Но-о, ах, черт! — Плезант покачал головой. — Даже сейчас, как это тяжело. Мы поженились, Салли и я, только в начале шестидесятых годов, и я готов поклясться, мы были самой счастливой парой в Потсвилле. К Рождеству у нас мог быть ребенок.
— Мог быть? — Коделл почуял неладное. Осторожно, он спросил: — Ты потерял ее при родах, Генри?
— Это случилось еще раньше. — В глазах Плезанта заблестели слезы. — Она вдруг начала стонать — ей богу, такие ужасные стоны! Надеюсь никогда не услышать такое еще раз! — это произошло в октябре однажды утром на рассвете. Она вся горела, словно в лихорадке. Врач жил всего в паре кварталов от нас. Я побежал в темноте к его дому, вытащил его буквально в ночной рубашке. Он сделал все, что мог, я знаю, но Салли… Салли умерла в тот же день.
— Она отправилась в лучший мир, я уверен.
Слова Коделла прозвучали пустыми и банальными, но у него не было других. Врачи могли так мало, но он подумал вдруг, что люди из Ривингтона могли бы спасти ее.
Плезант сказал: — Она была лучшей христианкой, чем я могу когда-либо надеяться стать, поэтому я уверен в этом, конечно. Но понадобилось четыре больших сильных горняка, чтобы удержать меня от прыжка в могилу вслед за ее гробом. Без нее мир стал пустым и холодным, жить не хотелось… После событий у форта Самтер моя тетя Эмили спросила, думал ли я когда-нибудь о поступлении на военную службу. Я понимал ее… Она должно быть, думала, что это поможет мне забыться, впрочем, я и сам так подумал.
Коделл знал, что тот еще не закончил.
— И что было дальше?
— Если хочешь знать, Нейт, я надеялся, что меня убьют. Что может быть лучше, чтобы стать свободным от моей печали, боли и безнадежности? Я выжил, как ты видишь, но это был, по-видимому, дар от Бога в тот день у Рокки Маунт. Потом я хватался за любой повод, чтобы не возвращаться в Потсвилл, как нетрудно догадаться.
— Независимо от причин твоего пребывания здесь, в Северной Каролине, я рад, что ты это сделал. Жизнь продолжается. Это банально, но это правда. Пройдя через такую войну, как наша, в этом нетрудно убедиться. Для меня самого — как сегодня тот вечер в лагере, после Геттисберга.
У Коделла были свои невеселые воспоминания. Так много друзей погибло там нелепо, но он и другие его товарищи остались в живых, и потом надо было как-то продолжать жить.
Генри Плезант кивнул.
