Созвонившись с рядом лиц по телефону и обменявшись впечатлениями, я занялся немедленно приведением в порядок всех дел на случай всяких событий. Одновременно собрал минимум вещей для спасения при бомбежках и пожарах. Вечером я пошел, как намеревался еще раньше, по одному делу. Город являл вид все того же встревоженного людского муравейника. Магазины по-прежнему осаждались толпами людей. В отличие от обычного на улицах не было большого числа пьяных, попадались только отдельные фигуры. Возвращаясь домой, я увидел небольшую группу людей, стоявших на углу улицы у радиоприемника. Передавалась все та же утренняя речь Молотова. Слушатели были в явно подавленном настроении. Особенно бросилась в глаза простая, уже пожилая женщина, мать, видимо, многих детей. На нее обратил внимание и проходивший мимо высокий сильно пьяный рабочий. До радио ему не было никакого дела, а человека в горе решил утешить. «Ты что, – ободрительно обратился он к ней. – Ты ничего, не смущайся, нас много, мы сильны», – закончил он, взмахнув в воздухе рукой и повысив голос. На фоне встревоженных людей эти пьяные утешения выглядели грустно.
Вечером к нам пришли знакомые и мы слушали радио. Передавался ряд приказов правительства, вызванных военными событиями. Огонь не зажигали. Нужно было бы делать затемнение и закрывать окна, но к этому не располагала духота. Все сидели молча…За громким вещанием радио в сумерках белой ночи выступали, казалось, уже большие грозные события, вторгшиеся в жизнь страны, в жизнь каждого отдельного человека.
Время войны, проведенное мной в Ленинграде, можно разделить на три периода. Первый период имел известное сходство с жизнью старого Петрограда в 1914–1917 годах. Такое же сходство можно было бы установить с жизнью крупных городов Германии во время настоящей войны. Проведение мобилизации и создание дополнительных обязанностей для гражданского населения вызывали, правда, более повышенный пульс жизни, чем это было в старом Петрограде или немецких городах. Но сама жизнь городского населения оставалась в прежней колее. Его не изматывали по-пустому. Все работали на своих местах. Люди интеллигентного труда оставались людьми интеллигентного труда. За дневной работой мог следовать и какой-то отдых, обеспечивающий восстановление сил. Никто не покушался на выходной день. Даже продовольственный вопрос и тот был благополучен. Толпы людей, штурмующих магазины, резко сократились уже в понедельник. Можно было без труда купить хлеб, булки, масло, сыр, колбасу, сахар, конфеты, яйца, а также другие продукты. Исчезли только некоторые крупы. Рестораны и столовые работали по-обычному. О карточках не говорили ни слова. Как удавалось выдержать такое благополучие, трудно сказать, но было просто умилительно. Один советский фельетон первых лет революции содержал пародию на обывателя, удовлетворенно изрекшего: «Вот и царя нет, а чай пьем». Вспоминая его, я, смеясь, говорил: «Вот и с Германией воюем, а в столовой можно шницель заказать».
Первый столь благословенный период ленинградской жизни продолжался всего лишь 8 дней, включая и воскресенье, 29 июня. На смену ему пришло нечто новое, неизвестное ни Петрограду, ни немецким городам хотя бы даже во время усиленных налетов англо-американской авиации.
Начался Sturm und Drang, причем не немцев на Ленинград, но, что еще хуже, советского правительства на ленинградских граждан. Город нужно было, конечно, защищать. Нужно было вообще многое делать. И здесь не замедлило, дало себя знать своеобразие процессов социалистического строительства, оказавшегося в военной обстановке. Этот период продолжался до осени, когда начался третий период – умирание от голода измученного, издерганного населения в осажденном городе.
На следующее утро после известия о начале войны я отправился, как требовал график моего рабочего дня, в Публичную библиотеку. Город продолжал быть взбудораженным. Большая часть населения имела при себе, как было приказано, противогазы. Наряду с людьми, идущими на работу, была видна масса призывающихся. Их сопровождали жены и дети. Чувствовалось большое горе разлуки и предстоящей полной неизвестности.
